ЧЛЕН
Среди олимпийских богов Арес был самым устрашающим, порой отвергаемым даже собственными собратьями и оттесненным на обочину. Такой подход, казалось, отражал неприязнь греков к жестокой и хаотичной войне в пользу стратегического подхода, олицетворяемого Афиной.
Арес
Пока я иду по коридорам Йеля, на меня смотрят все.
В этом университете нет ни одного студента, который не пялился бы на меня. Обычно это происходит потому, что я объективно красивый парень, но сейчас, думаю, львиная доля внимания достается моей новой прическе. Половина головы черная, половина — розовая.
Неприятно признавать, но Хайдес проделал отличную работу.
Гермес и Лиам были в восторге от моего нового образа. Вот их одобрение как раз заставило меня на секунду усомниться в правильности решения, но потом я решил забить.
С блокнотом под мышкой и карандашом HB за ухом я выхожу из здания и сворачиваю на короткий путь, который мне показал один парень пару дней назад. Если свернуть налево, прямо перед футбольным полем, до бассейна можно добраться быстрее. И, что важнее, можно войти через боковую дверь, не привлекая внимания.
Достаю телефон, открываю Инстаграм и ищу чат с Хелл. На самом деле я подписан только на кузенов и братьев. И единственные люди, с кем я общаюсь, — это Аполлон (скидываю ему фотки Джареда Лето) и Хелл (чтобы ее доставать).
@Aresuper: Время занятий в силе? Сегодня в 9 у тебя в комнате?
Ответ приходит ровно через минуту.
@AzHel: Да. Я сейчас в бассейне, через полчаса ухожу. Душ — и я на месте.
Мое воображение тут же начинает работать, пытаясь представить Хелл голой. Внутренний голос орет, чтобы я не был хамом и вышел из Инстаграма, но ему меня не перекричать.
@Aresuper: Нужна помощь намылиться?
Сразу появляются три точки — знак, что она печатает.
@AzHel: Нет, но мне нужна помощь прочистить унитаз. Одолжишь свою голову?
Я тихо хихикаю и отправляю ей эмодзи банана, хоть в этом и нет никакого смысла.
Я уже на месте. Оглядываюсь по сторонам и открываю потайную дверь. В воде, плескаясь как рыбки, только Хелл и Посейдон. Свет почти везде выключен, кроме ламп, освещающих чашу бассейна по центру.
Крадусь вдоль стены, в полной темноте и на цыпочках, пока не добираюсь до места, которое еще три дня назад окрестил своим личным уголком. Сажусь на пол, прислонившись спиной к стене, и беру чистый лист из блокнота.
Как всегда, жду, пока Хелл и Посейдон закончат круги и остановятся у бортика. Отсюда я хорошо вижу даже их лица.
Если кто-то узнает, что мне нравится рисовать, — моей жизни конец. Если кто-то узнает, что я уже несколько дней прихожу сюда шпионить за Хелл и рисую ее портреты, — думаю, мне придется убивать.
Все началось еще в детстве, когда я писал ряды чисел, чтобы успокоиться и отвлечься от гнева пьяной матери.
Поначалу это были страницы в клетку с цифрами, идущими одна за другой. Со временем я начал создавать из цифр рисунки. Сперва геометрические фигуры: круги, треугольники, шестиугольники…
Потом попробовал изображать реальные предметы. Первым был простенький цветочек, составленный из цифр числа пи. Теперь я умею создавать из цифр даже человеческие лица.
Боже, я почти скатился до уровня Лиама и его стишков с парной рифмой.
Хелл финиширует первой, и я довольно ухмыляюсь. Победить моего брата в воде невозможно, и мне приятно, что ей это удалось — хороший щелчок по его самолюбию.
Они останавливаются друг напротив друга. Поси говорит что-то, чего я не слышу, Хелл начинает смеяться и пускается в оживленный рассказ. Она активно жестикулирует и не перестает улыбаться.
Интересно, почему у Посейдона так легко получается разговорить ее и поднять ей настроение, а я получаю только отказы и оскорбления? Мне она такие улыбки не дарит.
Я нажимаю грифелем на бумагу и полностью сосредотачиваюсь на ней. Когда я рисую ее, я притворяюсь, что на ней нет этой ужасной шапочки для плавания. Я всегда изображаю ее с распущенными волосами, они мне безумно нравятся.
Сегодня сложнее, чем в прошлые разы. Я едва не фыркаю, когда прорисовываю изгиб ее губ в широкой улыбке. Как обычно, Посейдона я в свое маленькое произведение искусства не включаю. Не хочу его рисовать.
Поскольку я уже поужинал и знаю, что Хелл нужно собрать вещи и принять душ, я остаюсь в своем уголке, даже когда они выходят из воды и идут в раздевалки.
Я четче очерчиваю контуры тела Хелл, нажимая на карандаш сильнее, и улыбаюсь про себя, когда прорисовываю тени под глазами. Я всегда их замечал и сделал вывод, что она, как и я, спит очень мало. Интересно, что не дает ей спать по ночам? Потому что вещи, которые не дают спать мне, — ужасны, и я надеюсь, что у нее в голове нет таких же мрачных мыслей.
Спустя четверть часа решаю встать и уйти, снова через потайной вход. Не знаю, в курсе ли Хелл о нем, но, так как она первокурсница, скорее всего, нет.
Я выскальзываю в ночную темноту и возвращаюсь в освещенное здание. Вокруг обычная суета: студенты заканчивают учебу и идут в столовую на ужин.
Проходя мимо, замечаю в толпе точку, которая движется быстрее остальных, с такой поспешностью, которой нет ни у кого. Я узнал бы эти длинные волосы и грациозные движения, более элегантные, чем у модели на подиуме, за километр.
Афина Лайвли идет мне навстречу с нервным выражением лица.
— Вот ты где. — Она даже не здоровается. — Нам надо поговорить.
— Может, позже? Я сейчас занят, — отмахиваюсь я и пытаюсь пройти мимо.
— Нет, Арес, сейчас. Ты не понял, что это…
Я уклоняюсь от ее бледной руки с черными блестящими ногтями, прежде чем она успевает вцепиться мне в руку.
— Позже, Гадюка. Передавай привет остальным, и не забудьте: план по похищению Майкла Гексона все еще в силе. Кто-то должен этим заняться.
Афина собирается возразить. Я машу рукой на прощание и срываюсь с места еще до того, как она успевает издать хоть звук. Сворачиваю в коридор, ведущий к общежитию, где плотность студентов уменьшается почти до нуля.
Ловлю на себе еще несколько взглядов, более пристальных, чем обычно, но я слишком сосредоточен на предстоящей встрече, чтобы обращать на них внимание и думать об этом.
Стучу один раз в дверь комнаты Хелл. Но открывает мне девушка со светлыми волосами и голубыми, как море, глазами. Как только она меня видит, ее щеки заливаются румянцем, а пухлые губы растягиваются в улыбке. — Привет.
— Привет… — А, точно, это она. — Харрикейн. Я пришел помочь Хелл.
— Хелл? — переспрашивает она, пропуская меня внутрь.
Их комната не сильно отличается от нашей. У них тоже стоит низкий столик перед диваном. На нем уже лежат учебники по математике, научный калькулятор, ручки и тарелка с остатками еды. Харрикейн готова к выходу, но медлит, переминаясь с ноги на ногу. Будто хочет мне что-то сказать.
— Ну… — начинает она. — Удачи с Хейз. Она и математика — как дьявол и святая вода. Она ничего не понимает. — Она издает смешок.
Я вежливо улыбаюсь ей. — Не думаю, что она ничего не понимает. Наоборот, я убежден, что просто никто никогда толком не объяснял ей, как понимать математику и цифры.
Смех замирает у нее на лице, и она заметно сглатывает. Бросает взгляд на дверь. — О, конечно, конечно, ты прав. Я имею в виду, что она любит литературу. Хорошо понимает слова. А с цифрами у нее туго.
Интересно. Но я не хочу узнавать подробности о Хелл от ее соседки. Я хочу услышать их от нее самой.
— Я буду иметь в виду. — Смелее, Арес, будь обаятельнее. Ты должен ее завоевать. — Идешь ужинать в столовую? — добавляю я.
— Да! С друзьями. А ты? Уже поужинал?
— Да, один, потому что у меня нет друзей, так как я мудак, — выпаливаю я.
Харрикейн умолкает и слегка округляет глаза. А что я такого сказал? К счастью, появляется Хелл и спасает ситуацию. На ней спортивные штаны и полинявшая серая кофта с длинным рукавом, а волосы еще мокрые после душа. Она промокает их полотенцем.
— Привет. Я здесь. Прости за опоздание… — Она замечает Харрикейн только сейчас. — Я помешала?
— Нет, ничему, — отвечаю я.
Я усаживаюсь за низкий столик, устраиваясь поудобнее и подкладывая подушку под свою божественную задницу.
Харрикейн и Хелл о чем-то шепчутся, и, будь я приличным человеком, я бы не стал греть уши, пытаясь разобрать слова. Но я это делаю, причем, возможно, не особо скрываясь. Удается расслышать только: «Позже…», «Не забудь разузнать для меня», «Харри, пожалуйста».
Хелл садится напротив меня и фыркает; ее настроение, похоже, ухудшилось с тех пор, как она вышла из ванной всего пару секунд назад.
Голубые глаза Харрикейн быстро бегают между мной и ее соседкой, будто ей не хочется уходить.
В конце концов она пожимает плечами, поправляет ремешок сумочки и издает звук капитуляции. — Увидимся, — обращается она только ко мне.
Я одариваю ее самым обворожительным взглядом, на который только способен. — Надеюсь. Приятного ужина.
Она улыбается мне и чуть не спотыкается.
Дверь за нашими спинами хлопает, пока я все еще пялюсь на ее задницу. В меня прилетает карандаш, возвращая к реальности.
— Чего тебе? — восклицаю я оскорбленно.
Вообще нет нужды швыряться в меня предметами. Но так как умственное развитие у меня как у ребенка, я подбираю карандаш с пола и кидаю в нее обратно. Хелл ловит его на лету и отказывается от продолжения битвы.
— Итак, с чего начнем? Какая тема?
— Ты мне скажи. Складывать умеешь?
Она закатывает глаза, но уголки ее губ едва заметно ползут вверх. — Прекрати, или я тебя выгоню.
Хелл постукивает пальцами по все еще закрытой книге. Я не двигаюсь ни на миллиметр, слишком занятый изучением деталей ее лица. Если бы я мог нарисовать ее прямо сейчас, с этого расстояния, это был бы лучший портрет в моей жизни.
Совершенно фальшивый кашель возвращает меня с небес на землю, и я спешу открыть учебник. Надо начать с основ курса. Если я объясню их доходчиво, и она поймет, то смирится с тем, что ей нужны эти занятия, и станет на шаг ближе к пониманию всего экзаменационного материала.
Я открываю и свой блокнот. Наверное, стоило зайти к себе за тетрадью, а не брать альбом для рисования, но уже поздно.
Особенно учитывая, что открываю я его не на той странице и не успеваю спрятать содержимое.
Хелл тянется через стол, чтобы посмотреть. Я не закрываю альбом, потому что тогда она поймет, что я этого стесняюсь, а я не хочу никому показывать слабость. Притворюсь, что мне плевать.
— А, это, — бормочу я. — Херня. Дай я возьму чистый лист…
Она останавливает меня. Как и совсем недавно, время словно замедляется. Ее рука ложится на мою, и, хотя хватка у нее слабая, едва ощутимая, и я мог бы освободиться без малейших усилий, я позволяю ей это сделать. Это не ее рисунок, к счастью. Это набросок дуба, состоящий из цифр.
— Они случайные? — шепчет она.
— Нет. Это последовательность числа пи, — объясняю я. — Мне нравятся цифры. Мне нравится рисовать. И я обнаружил, что мне нравится объединять эти две вещи, создавая фигуры из чисел.
Она смотрит на меня. — Почему именно пи?
Я пожимаю плечами. — Мне нравится 3,14. Нахожу это эстетически приятным. И мне нравится, что это число иррациональное, то есть состоит из бесконечного количества цифр. У него нет конца, Хелл. Это значит, что с помощью последовательности пи я могу создавать огромные рисунки.
Она слушает каждое мое слово молча, покусывая нижнюю губу. Кажется, до самого главного вывода она доходит с опозданием.
— Сколько знаков числа пи ты знаешь наизусть?
— На данный момент самая длинная последовательность знаков пи, выученная наизусть, — больше шестидесяти семи тысяч. Я запомнил чуть меньше двухсот.
Она хмурит брови. — Не верю. Назови.
Я смеюсь. — Не думаю, что у нас есть на это время.
Она кивает сама себе. — В кои-то веки ты прав.
Она проводит кончиками пальцев по стволу дерева и скользит по ветвям, состоящим из цифр, улыбаясь. Не пойму, нравится ей это или она считает это нелепым. Тишина становится гнетущей. Я жду ее вердикта, но он так и не звучит.
— Знаешь, есть даже день, посвященный числу пи? 14 марта. Три-четырнадцать.
— Уже скоро, значит. Завтра, так?
— Да.
У меня пересохло в горле. Мне нужна вода. Ладони потеют от мысли, что она может перелистнуть страницу и увидеть другие рисунки.
— Какого черта ты продолжаешь улыбаться? Тебя это все забавляет?
Резкость моего тона заставляет ее отстраниться. Она сжимается, превращаясь в человеческий комочек.
— Нет. То есть да. Меня забавляет, что ты так любишь цифры, а я — слова.
То же самое, что говорила мне Харрикейн раньше.
— Если тебе нравятся слова и, как я полагаю, литература, почему ты учишься на математика?
Неправильный вопрос. Она напрягается и резким движением откидывает волосы в сторону.
— По мнению моих родителей, это бесполезная трата времени и путь для неудачников.
Она не хочет об этом говорить. Я придерживаю остальные вопросы, которые хотел задать, и очень осторожно беру чистый лист из своего альбома.
— Милый новый образ, — нарушает она тишину.
— «Милым» называют щенка, — поправляю я. — А я — секс-бомба.
Хелл фыркает. Пока я листаю наш учебник — один из трех для экзамена, — снова возвращается ощущение сухости во рту и першения в горле.
— Можно мне воды? — спрашиваю я.
Поднимая голову, чтобы установить зрительный контакт, пока задаю вопрос, я ловлю ее на том, что она пялится на меня. Хелл вскакивает, пойманная с поличным, и бросается к кухонному уголку. Через несколько секунд возвращается и протягивает мне стакан воды. Я осушаю его залпом, словно не пил несколько дней.
Я на середине стакана, когда Хелл разражается громким смехом.
— Арес, твой парикмахер показал тебе твои волосы со всех сторон? В режиме триста шестьдесят градусов?
Я провожу ладонями по затылку. В итоге мы решили еще и подбрить их, так что сзади они гораздо короче, чем я делал в прошлый раз.
У меня нехорошее предчувствие. — Что натворил Хайдес?
— Стой. Я сфоткаю.
Хелл хватает телефон и заходит мне за спину. Слышу щелчок камеры, потом она протягивает мне мобильный.
У меня отвисает челюсть. Теперь понятно, почему сегодня на меня пялились больше обычного. Дело было не в том, что я, невероятно красив, ну или не совсем в этом.
Дело еще и в моих волосах. Два цвета разделены идеально ровно. Но на черной половине Хайдес розовым цветом вывел буквы «D» и «I». А на розовой сделал то же самое черным и написал «C» и «K».
Он написал мне на затылке «DICK». У меня на волосах выкрашено слово «член». Хуже всего то, что после этой шутки я чувствую, что зауважал его чуточку больше.