АМЕРИКАНЕЦ
Дионис олицетворяет неразрешенное напряжение между контролем и свободой, между удовольствием и опасностью, и напоминает нам о том, что капитуляция перед экстазом иногда может открыть неожиданные пути к познанию себя и мира.
Дионис
Париж, 2021
Если бы прямо сейчас кто-нибудь спросил, как меня зовут, я бы ответил: «Тридцать три». Это, к слову, даже не мой возраст, но я всегда так говорю. Сам не знаю почему, это вырывается инстинктивно. Может, потому что в этом возрасте умер Иисус. Или потому, что в моей голове это звучит забавно.
Тридцать три.
Иногда кто-нибудь таращит глаза и отвечает: «Невероятно, что ты дожил до таких лет».
На самом деле, не думаю, что я когда-нибудь дотяну до тридцати.
Здесь меня называют Американцем. Я — тот самый американец, который словно сошел с экрана фильма Тима Бёртона, и который каждый вечер теряет сознание, закидываясь любой дрянью, что ему предложат. По крайней мере, так говорят.
Темное небо надо мной, кажется, идет кругом, но меня это не пугает, потому что я знаю: всё дело в алкоголе и травке. За последние месяцы я принимал вещи и похуже, и ловил куда более жуткие галлюцинации.
Когда я перевожу взгляд и щурюсь, то замечаю, что в паре метров от меня стоит скамейка. Черт возьми. Я уже как минимум час валяюсь на земле, на пешеходном мосту через канал Сен-Мартен, в одном из своих лучших костюмов, и только сейчас понимаю, что мог бы лечь на чистую скамейку.
Я жалок.
Сен-Мартен — одно из моих любимых мест в Париже. Особенно когда время переваливает за полночь, и здесь становится безлюдно. Сегодняшняя ночь печальнее обычного; луна — лишь тусклый серп, частично скрытый облаками. Обычно я смотрю на её отражение в воде, пока не засну.
Нередко я просыпаюсь на какой-нибудь парижской улице, несмотря на то что каждый месяц плачу за аренду маленькой квартиры. Зачастую я слишком устал, пьян и обдолбан, чтобы добраться до дома.
Стараюсь относиться к этому философски, и если кто-то спрашивает, отвечаю, что мне нравится сливаться с природой и отвергать комфорт чистой теплой постели. Это просто опыт. Voilà.
Если бы мои предки узнали, чем я тут занимаюсь во Франции, думаю, кража их денег ради побега оказалась бы не самым большим их разочарованием.
Я думаю о маме и папе каждый день, так же как о братьях и Лиззи.
Первые месяцы здесь были освобождением. Освобождением от ожиданий, от этой семейки, которая обожает смертельные игры и помешана на гребаном выдуманном мифе.
Но чем больше проходило времени, тем сильнее менялся вкус свободы, и в итоге она испортилась. Горьковатое послевкусие одиночества стало преобладающим: я чувствую его каждый день на языке, и не могу смыть, даже выпив всё вино, какое только можно найти в этом городе.
Я никогда ни в чем не был хорош. И многое даже не пробовал, потому что был уверен, что у меня ни черта не выйдет. И всё же я не сомневался, что уж с этим-то справлюсь на отлично: украсть деньги, сбежать и жить на экстази во Франции до конца своих дней.
Судя по всему, в этом я тоже полный отстой.
Невероятно.
Даже после самой адреналиновой и безумной ночи в своей жизни я обнаруживаю себя валяющимся где-то на земле, пялящимся в небо и испытывающим отвращение от собственного одиночества.
Секс не приносит мне никакого удовольствия, не дает удовлетворения, не возбуждает, и я испытываю облегчение, как только он заканчивается. Вино слишком вкусное, но мне нужно всё больше и больше, чтобы анестезировать себя. Наркотики — это дрянь, от травки у меня депрессия, а в смеси с алкоголем от неё еще и раскалывается голова.
Я чувствую это прямо сейчас. Виски пульсируют так часто, что я даже не слышу собственных мыслей. Не то чтобы в моей башке было что-то интересное, что стоило бы послушать.
Мне вечно чего-то не хватает. Я всегда чувствую себя человеком лишь наполовину.
В те ночи, когда это чувство становится слишком сильным и превращается в пузырь, который начинает поглощать меня, словно клетка, мне не остается ничего другого, кроме как позвонить им.
У меня два номера. Один известен моей семье, а второй — новый, по которому меня не отследить, и они не знают, что он мой.
Я достаю телефон из внутреннего кармана пиджака и набираю номер Лиззи, который помню наизусть. Не знаю, сколько у них там сейчас времени, но это неважно. Наоборот, если она не ответит, мне будет легче, и…
— Алло?
Я задерживаю дыхание.
Звук её голоса — как удар кулаком в грудь. Словно тиски смыкаются на шее, лишая меня всего кислорода.
Неистовая волна тоски накрывает меня, пригвождая к холодной земле, словно сверху навалилась невидимая тяжесть, сковывая движения.
— Алло? — повторяет голос Лиззи.
Моя сестренка.
— Там есть кто-нибудь? — настаивает она с новой тревогой.
Она поняла, что это я? Она думает обо мне? Если бы я сказал ей, что это Дориан, её Дори, как бы она отреагировала? Послала бы меня к черту за то, что я натворил? За то, что сбежал, как трус? Сказала бы, что для всей семьи я мертв и они даже имя моё произносить не желают? Или она была бы рада меня слышать? Хотя бы чуточку, чтобы хватило моему сердцу?
Звонок обрывается.
Я остаюсь лежать, прижимая мобильник к уху, пока рука не устает настолько, что больше не может его держать, и телефон падает на землю.
Мне казалось, что мне было плохо, когда я находился там, с ними, будучи единственным разочарованием в семье и вынужденным противостоять Кроносу и Урану, но…
Я никогда не чувствовал себя таким одиноким, как в эти месяцы в Париже.
Никогда, как сегодня ночью.
— Vous voulez un mouchoir? («Хочешь платочек?» — по-французски).
Женский голос разрывает тишину.
Я растерянно оглядываюсь, затем вспоминаю, что лежу на земле, и приподнимаю голову.
— Кто здесь? — отвечаю я по-английски, не задумываясь. Затем повторяю по-французски.
— Я здесь, — отвечает незнакомка на безупречном английском.
Медленно я опираюсь на локти, чтобы приподняться ровно настолько, чтобы различить во тьме силуэт. Она сидит на той самой скамейке, которую я заметил слишком поздно, свернувшись калачиком.
Она протягивает руку и машет бумажным платочком.
— С чего бы мне… — начинаю я.
И ровно в тот момент, когда я собираюсь сказать, что он мне не нужен, я чувствую, как из носа текут сопли. Подношу руки к лицу, ощупывая его. Оно мокрое от слёз. Я рыдаю как ненормальный и даже не заметил этого.
Я прыскаю от смеха.
— Я так обдолбан, что даже не понял, что плачу.
— А-а. Так тебе нужен платочек или нет?
Я пытаюсь приподняться еще чуть-чуть, чтобы разглядеть её лицо, но тело сдается. У меня нет сил пошевелиться, поэтому я остаюсь лежать, отказавшись от идеи увидеть, кто эта незнакомка. Буду довольствоваться звуком её голоса.
— Нет, спасибо, — в конце концов сдаюсь я.
Она шмыгает носом. — Тем лучше, мне они самой нужны.
— Ты тоже плачешь? Что случилось?
— Мой парень… теперь уже бывший, бросил меня сегодня вечером. Мы должны были пойти куда-нибудь, поужинать в милом местечке неподалеку, а вместо этого он заставил меня притащиться в ресторан только для того, чтобы там меня кинуть.
«Кинуть» [прим. пер.: в оригинале девушка использует итальянскую идиому piantare in asso (оставить ни с чем / кинуть), которая исторически произошла от фразы lasciare in Nasso — «оставить на Наксосе». Это отсылка к мифу об Ариадне, которую Тезей бросил на острове Наксос, где её впоследствии нашел и спас Дионис].
Я не могу сдержать смех, который вырывается из моего рта и заполняет воздух вокруг нас.
Я чувствую на себе её взгляд. — Тебе так смешно от того, что меня отшили, да?
— О, боже, нет-нет-нет. Дело в другом.
— В чем же?
— Меня зовут Дионис, как бога вина в греческой мифологии. Согласно мифу, когда Тесей благодаря красной нити, подаренной ему Ариадной, побеждает Минотавра в лабиринте, он затем сбегает вместе с ней. Прибыв на Наксос, он бросает её там и дает дёру. Тут вмешивается Дионис, который высаживается на острове, влюбляется в девушку и женится на ней. Выражение piantare in asso — «оставить ни с чем» — ошибочно, оно пошло именно от этого события, потому что изначально было «оставить на Наксосе».
Девушка медленно кивает. — Понятно. Ну и мудак этот Тесей.
— В той версии мифа, которую я тебе только что рассказал, — да. Но у одной и той же истории есть множество вариантов. Например, согласно другим преданиям, это боги заставили его бросить её. В-третьих — сам Дионис приказывает ему это во сне.
— М-м-м.
— Тебе бы домой пойти, вместо того чтобы плакать на скамейке, в одиночестве, посреди ночи.
— Кто бы говорил. Сам валяешься на земле, обдолбанный в хлам, и рыдаешь.
— Мне нечего терять.
— С чего ты взял, что мне есть что?
— А разве нет?
Она колеблется. — Ну, вообще-то да. В Штатах меня ждет семья, когда я закончу здесь свой учебный семестр. У меня много планов на жизнь, на самом деле. Парень, который меня бросил, — не конец света, но мне всё равно нужно было поплакать из-за этого.
— Справедливо. Жалость к себе полезна, но в правильных дозах.
Я слышу, как она ерзает на скамейке. — А с тобой-то что случилось?
Ага. Я уж точно не хотел, чтобы она переводила стрелки на меня. Я просто хотел сунуть нос в чужие дела и послушать о чужих проблемах, лишь бы не думать о своих.
И что мне ей сказать? С чего начать?
Что я каждый вечер напиваюсь, потому что недоволен жизнью и обокрал родителей, чтобы сбежать на другой конец света? Я мог бы сказать ей, что отвернулся от своей семьи, потому что чувствовал себя единственным бездарем, единственным из них, кто ничего не доводил до конца. Единственным, кто с трудом поступил в престижный колледж, кто списывал на школьных экзаменах и даже платил за дополнительные баллы. Должен ли я сказать незнакомке, что я — тот, кто портит всё, за что берется, в то время как меня окружают выдающиеся люди? Я мог бы рассказать ей, что сбежал во Францию, чтобы больше ничьих ожиданий не обманывать. И что теперь никто из родных меня не ищет, потому что, возможно, они поняли, что так будет лучше.
Было бы слишком тяжело признаться вслух, что я умею только дурить людей и жульничать? Я превосходно притворяюсь, что мне на всё плевать. Если другие в это верят, мне даже стараться не нужно. Они никогда не узнают, что на самом деле мне не плевать, и что я даже не пытаюсь, потому что больше всего на свете боюсь облажаться.
— Вау, это мощно, — комментирует девчонка.
Я хватаю ртом воздух. — Что?
— Твой монолог. Просто убивает. Теперь я понимаю, почему ты валяешься на земле.
— Дерьмо, я думал, что просто размышляю про себя.
— Нет, ты говорил вслух. Некоторые слова проглатывал, но я всё поняла.
— Отлично. Mais bon… Я — человек-катастрофа. Никому не пожелаю иметь меня в своей жизни. Даже самому себе.
— Да уж, звучит так, словно ты тот еще ходячий хаос, — соглашается она.
— По крайней мере, меня не бросали перед романтическим ужином, — шучу я.
— Con. («Мудак» по-французски).
— Merci bien. («Большое спасибо» по-французски).
— Но ведь любой беспорядок можно устранить, всё можно расставить по местам. Разве не так?
В темноте ночи я обдумываю её вопрос. Несмотря на то, что мозг работает в замедленном темпе, я всё же делаю попытку.
— Нет, — отвечаю я наконец. — Наводить порядок — значит пытаться исправить хаос, а в этом я точно потерплю фиаско.
— Так к жизни не относятся. Ты не можешь сдаться только потому, что…
— Ну давай, послушаем, что бы ты сделала на моем месте?
— Для начала я бы вернулась домой и извинилась перед всеми. Затем завязала бы с наркотиками и травкой. И, возможно, с алкоголем тоже. Потом нашла бы цель в жизни, что-то, что приносило бы удовлетворение, начав с мелочей, которые кажутся настолько глупыми и банальными, что ты их даже не замечаешь. Иногда именно они делают нас счастливыми.
Я морщусь, обдумывая её слова. — Нет, меня твой жизненный план не убедил. Придумай другой. Посмотрим, найдешь ли ты тот, что мне понравится.
Она взрывается смехом. — Ты и правда странный.
Я разочаровываю даже незнакомцев.
— Думаешь, шанс есть у каждого? Что никто в мире не является по-настоящему пропащим? — спрашиваю я, поддавшись одному из тех эмоциональных порывов, которые я так ненавижу и отвергаю.
— Думаю, что терпеть неудачи в жизни — это нормально, и это не делает тебя пропащим. Что делает тебя настоящим неудачником, так это нежелание даже попытаться.
— Мы всё ещё говорим о моих проблемах, или ты предлагаешь мне пофлиртовать с тобой?
Она фыркает. — Con.
— Ты ведь тоже чувствуешь напряжение между нами, а?
— Какое ещё «напряжение»?
— Нам стоит поцеловаться.
— Нет, не «стоит».
— Перепихнуться без поцелуев?
— Тоже нет.
— Продолжать плакать в тишине, до самого рассвета, вместе?
Девушка сморкается, но мне кажется, я слышу смешок. — Вот это — да. Но учти, что когда наступит рассвет, я встану со скамейки и продолжу свою жизнь.
— Оке-е-ей.
— А ты? Так и останешься лежать на асфальте или поднимешься?
Великая дилемма. — А что, если я встану, и это не принесет ничего хорошего?
— «Если», — она делает акцент на том же слове, что и я. — Ты же сам знаешь, что есть вероятность того, что, наоборот, это принесет «что-то хорошее».
— Но…
— Хочешь сыграть в игру? — перебивает она меня.
О, нет. Снова игры. Но ей мне хочется сказать «да». — Объясни правила.
— Представь, что на рассвете ты встаешь с этого места и пытаешься сделать всё то, в чем отказывал себе из страха потерпеть неудачу. Представь сценарий, на который ты так сильно надеешься, даже если он настолько идеален, что кажется нереальным. Расскажи его мне.
Я колеблюсь.
В конце концов, я уже вывалил на эту незнакомку все свои негативные мысли. Какой вред от того, если я признаюсь и в позитивных?
— Только не втирай мне, что у тебя их нет. У циников надежд больше, чем у мечтателей.
Я вздыхаю и устраиваюсь на земле поудобнее. Я бы очень хотел приподняться, чтобы узнать хоть что-то о её внешности, хотя бы цвет волос, но не могу. Словно на живот положили тяжелый груз.
И я рассказываю ей. Я представляю себе будущее и представляю его прекрасным, таким, каким, я не верю, оно у меня когда-нибудь будет.
Мы говорим до самого рассвета, обо всём и ни о чём. Я несколько раз спрашиваю, могу ли я её поцеловать, и каждый раз она отвечает «нет». Я признаюсь ей в своих самых сокровенных желаниях, потому что знаю: больше никогда в жизни мне не представится случай быть таким уязвимым. Я делаю это, потому что мы даже не можем посмотреть друг другу в лицо, и потому что больше никогда не встретимся. Я делаю это ещё и, прежде всего, потому, что впервые за долгое время не чувствую себя одиноким.
Когда солнце начинает всходить, девушка поднимается со скамейки и объявляет, что идет домой.
Я остаюсь лежать на земле, устремив взгляд на воду канала и её ленивое течение. В моей голове звучит французская пословица, которой меня несколько месяцев назад научил кто-то из местных.
Chacun voit midi à sa porte.
Каждый видит полдень у своей двери. У каждого человека своя точка зрения, с которой он смотрит на вещи.
Именно поэтому я прощаюсь с ней, не глядя ей в лицо, но давая себе зарок никогда не забывать ту ночь, когда незнакомка заставила меня посмотреть на моё будущее с другой перспективы. Она показала мне полдень у другой двери.