ДОРИАН
В некоторых версиях мифа Дионис не только любит Ариадну, но и делает её божественной, навсегда избавляя от человеческой боли. После её смерти бог превращает её в созвездие: Северную Корону.
Дионис
— Chacun voit midi à sa porte. Каждый видит полдень у своей двери, — начинает Рори, стоя за церковным аналоем и произнося речь в память о матери. — Каждый из нас смотрит на вещи со своей перспективы. Всякий раз, когда я смотрела на проблемы из своей маленькой дверцы, считая их слишком огромными и неразрешимыми, она была рядом. Она брала меня за руку, заставляла подняться и вела к своей двери. Приглашала меня туда, к себе, чтобы взглянуть на них с другой точки зрения: с её собственной. Она умела показать мне, насколько я сильна, насколько неприятные ситуации необходимы для роста, но это вовсе не означало, что они меня уничтожат и что я с ними не справлюсь. У неё был этот особенный дар — делать любую боль легче, одним лишь своим присутствием или лаской. Смотреть на вещи из её двери было иначе. Полдень её глазами — это ясное, голубое, безоблачное небо с ослепительным и притягательным солнцем, которым невозможно не восхищаться. Вот почему, узнав о её болезни, я испугалась, что у меня больше никогда не будет этой дверцы, в которую можно заглянуть. Что у меня больше не будет её — той, кто берет меня за руку и заставляет посмотреть на всё с другой перспективы. С перспективы любящей мамы, вечно позитивной и жизнерадостной женщины. А потом я поняла: эта дверь никуда не исчезает. Она всегда там, на случай, если мне понадобится увидеть полдень другими глазами, зелеными мамиными глазами. И сейчас она нужна мне больше, чем когда-либо, сейчас, когда главная проблема — это её отсутствие. Я сижу здесь, прислонившись головой к косяку, с ослепленными солнцем глазами, и думаю о том, как мне повезло, что в моей жизни была такая любовь. Что у меня была такая мама. Потому что так будет всегда. Её любовь остается здесь, со мной, как и её открытая дверь. Как и полуденное солнце в небе.
Сторми, сидящая на первой скамье рядом со своим отцом Аттикусом, поворачивается ко мне с грустной гримаской. Я тут же смахиваю слезу и слабо улыбаюсь ей.
Последние три недели Марии, матери Сторми и Рори, были счастливыми.
Или, по крайней мере, так рассказывает Рори во время своей речи на похоронах. Её семья была рядом с ней каждое мгновение, не покидая ни на шаг. И я могу это подтвердить, потому что я был там с ними.
Я не хотел вмешиваться, но Сторми постоянно спрашивала обо мне в той клинике, куда перевели её мать в последний месяц болезни.
Мария почти всё время лежала в постели, страдая от перманентной усталости. Из-за отсутствия аппетита она также сильно потеряла в весе. Ей постоянно требовался кислород, который подавался через маску, закрывавшую добрую половину лица.
Несмотря на это, её семья была рядом и использовала каждую оставшуюся секунду, чтобы побыть с ней. Я ни разу не заходил в палату — из уважения к ним, а ещё потому, что наблюдение за тем, как они теряют мать, постоянно возвращало мои мысли к Гипериону.
Проблема людей, которые вкладывают все свои силы в то, чтобы запереть собственные эмоции и не дать им вырваться наружу, заключается в том, что достаточно малейшего триггера, чтобы их освободить. Я чувствовал, как они брыкаются и мечутся внутри меня, пытаясь вылезти, взорваться и заставить меня сломаться.
Я никогда не чувствовал себя таким хрупким, как в эти три недели. Потому что, прощаясь со Сторми и Рори, я не переставал думать о тех долгих месяцах, потерянных вдали от отца. О том, сколько времени я у нас украл, будучи уверенным, что впереди его бесконечно много. Только для того, чтобы потом потерять его раньше времени.
Сколько времени мы теряем вдали от людей, которые нам дороги, не зная, сколько нам осталось. Жизнь — та ещё сука, вот и всё.
Когда у Марии случался приступ удушья, в дело вступал я: забирал Сторми, чтобы отвлечь её. Вокруг клиники был небольшой сад с густой и ухоженной травой. Сторми носилась из стороны в сторону, называя меня «Дионсус». А я смеялся вместе с ней, про себя молясь о том, чтобы там, в палате на четвертом этаже, её мать не уходила навсегда.
Я пил больше, чем следовало, признаю. Но никогда — на глазах у девочки. Всегда в одиночестве, по дороге домой, в Uber, который в знак благодарности оплачивал отец Рори, Аттикус. Я пытался отказываться, но он упрямее, чем я и обе его дочери вместе взятые.
В ночь на вторник, за несколько часов до восхода солнца, Мария покинула нас.
Сторми плакала так сильно, что Рори начала плакать вместе с ней, потому что просто не знала, как её успокоить.
Она плачет и сейчас, но это более сдержанный плач. Тот тихий плач, когда ты уже выплеснул большую часть боли и настолько устал, что больше не можешь выдавить из себя ни слезинки, даже если внутри её ещё навалом.
После похоронного обряда мы переместились к ним домой. Сторми заставила меня лечь вместе с ней на гамак, подвешенный к дереву в саду в жилом районе неподалеку от Нью-Хейвена, пока знакомые, друзья и родственники приходят выразить им соболезнования.
Мы не разговариваем, просто качаемся, не издавая ни звука. Я не знаю, о чем она думает, но я продолжаю прокручивать в голове речь, которую Рори произнесла во время церемонии.
Она начала с французской пословицы, одной из моих любимых, которую я выучил за время пребывания в Париже, и это стало для меня огромным потрясением.
Меня поразила не только нежность её слов или то, что она прочитала их, не проронив ни слезинки. Это напомнило мне о незнакомке в Париже, в одну из худших ночей в моей жизни. Я стараюсь не слишком часто думать о той девушке, потому что она, возможно, единственная в мире, кто заставил меня захотеть хоть что-то попытаться сделать.
— Дионсус? — зовет меня Сторми.
— Что, малявка.
— Можно тебя кое-о-чем спросить?
— Хоть о двух вещах.
— У меня только один вопрос.
— Тогда спрашивай одну.
— Что там, после смерти?
Дерьмо, я никак не ожидал такого вопроса. Надеялся, она попросит принести ей стакан сока.
— Аполлон, расскажи ей ты, ты же у нас эксперт, — встревает Арес, сидящий в нескольких метрах от нас на траве вместе с остальными.
Хайдес отвешивает ему подзатыльник. — Думаешь, сейчас подходящее время для твоих ебаных шуточек?
— Нет, но либо я пошучу, либо расплачусь, — признается он.
Вся семья знает о Рори, Сторми и их матери. Но сегодня присутствуют только те, с кем девочка познакомилась в вечер показа мод, и кто время от времени продолжал помогать мне работать для неё нянькой: Лиам, Хайдес, Аполлон, Арес и Гермес. Все в элегантных костюмах, сидят гуськом на траве в саду. Это было бы смешно, не будь мы на похоронах.
— Так что же там, после смерти? Где теперь мама? — настаивает Сторми.
Не будь она десятилетним ребенком, я бы ответил ей: «Да откуда мне, блять, знать». Но вместо этого я лежу здесь, изо всех сил пытаясь найти умный ответ, который мог бы её успокоить, но при этом не давал бы ложных надежд.
— Не ври мне, — добавляет она.
Час от часу не легче.
Я облизываю губы и вздыхаю. — Это зависит от тебя.
— От меня? Я же не Бог.
Арес поднимает руку. — Можно ещё одну шутку?
— Нет, — хором отвечаем мы.
Затем я снова поворачиваюсь к Сторми. — Это зависит от тебя в том смысле, что всё зависит от того, где тебе самой хочется её представлять. Когда ты думаешь о маме, где ты её видишь?
Она поджимает губы. Мы лежим валетом. Мои ноги — рядом с её головой, а её… где-то на уровне моего живота, учитывая, что я в два раза выше.
— Наверное, в её любимом месте. В маленьком городке, где она родилась и выросла, и где папа попросил её выйти за него. — Она улыбается. — Они всегда об этом рассказывали. Они познакомились, когда она приехала в город; он подсел к ней в кинотеатре и пытался заговорить с ней под любым предлогом, но мама была слишком стеснительной, чтобы пойти дальше простого приветствия. Когда она вернулась в свой городок, он сделал невозможное, чтобы завоевать её — даже караулил на улочке, по которой, как он знал, она должна была пройти, просто чтобы увидеть её мельком. Думаю, именно в этом месте я её и представляю. Или там, или на балконе нашего дома, где она держала все свои растения. Она обожала цветы, но из-за болезни ей пришлось их оставить, а мы с Рори не особо знали, как за ними ухаживать. Мне нравится представлять её вместе с ними, как она поливает их, разглядывает и гладит, словно они — самое ценное, что есть в мире.
Я с трудом сглатываю, голос срывается. — Ну, значит, она там.
— Ты правда так думаешь?
— Конечно.
— Хм. Окей.
Проходит ещё несколько минут тишины и ленивого покачивания в гамаке. Пара друзей Марии и Аттикуса выходит из дома, машет нам в знак приветствия и с нежностью смотрит на Сторми.
— Дионсус, а можно ещё один вопрос?
— Хорошо, что ты говорила, что у тебя их не два.
Я выдавливаю из неё улыбку, за которой следует драматичное закатывание глаз.
— Твои родители оба живы?
Прозвучи это из чьих-либо других уст, это показалось бы бестактным и грубым. Но Сторм — всего лишь ребенок, нуждающийся в понимании, и из её рта ни единого слова не вылетает с неправильной интонацией. Это огромный талант.
Я обмениваюсь взглядом с Аресом, который теперь бледный как моцарелла. Он опустил голову, как будто спросили его.
— Нет. Мой папа умер в прошлом году.
— Ты плакал?
— Немного.
— Всё ещё плачешь?
Теперь Арес навострил уши в мою сторону. Я почти никогда не говорю с ними об этом.
— Да, — признаюсь я.
— А ты не представляешь его где-нибудь, счастливым?
Я качаю головой. — Нет, вообще-то никогда не пробовал. Но думаю, сегодня самый подходящий день, чтобы начать.
Сторми слабо улыбается. — Где сейчас твой папа?
Этот образ поражает меня, как удар молнии. Он возникает в моей голове с такой естественностью, что это выбивает меня из колеи, потому что я понимаю: в глубине души он всегда был похоронен в той части моего подсознания, в которой я отказывался копаться. Как и многие другие вещи, до которых у меня не хватает смелости дотронуться.
— Он наверняка в своей машине, едет по пустынной прибрежной дороге, с опущенным стеклом, и ветер треплет ему волосы. Играет его любимый плейлист со всеми песнями, которые он так любит. На пассажирском сиденье — моя мама. Сзади — мы пятеро. Папа поет Hey Jude группы The Beatles, заменяя имя Джуд на Поси. Потом он ставит Creep группы Radiohead, импровизируя дуэтом с мамой. Я представляю его там, с людьми, которых он любил больше всего на свете, и с тем, что он любил больше всего на свете: с музыкой.
Арес вскакивает на ноги и отходит к тротуару. Хайдес тут же идет за ним, а остальные остаются сидеть с блестящими от слез глазами.
Единственная, кто улыбается — это Сторм. — Это очень красиво. Твой папа именно там, я не сомневаюсь.
— Думаешь, это возможно? — возвращаю я ей тот же вопрос, который она задала мне.
Она всё понимает. И улыбается ещё шире. — Конечно.
Я протягиваю ей руку, сжатую в кулак, и она ударяет по нему своим. В этот же момент на нас падает тень.
— Сторм, папа спрашивает о тебе. Можешь вернуться в дом?
Аврора стоит рядом с гамаком, в своем маленьком черном платье, со светлыми волосами, собранными в хвост. На ней ни грамма макияжа, но грусть во взгляде не портит её красоту. Словно даже такая уродливая вещь, как боль, не осмелилась тронуть её.
Сторм вздыхает и садится с помощью сестры. Прежде чем уйти, она бросает на меня взгляд. — Ты ведь не уйдешь, Дионсус?
— Нет, я останусь здесь.
Она кивает и машет ручкой в знак прощания. Рори даже случайно на меня не смотрит; она берет сестру за руку, и они вместе направляются к дому.
Гермес занимает место Сторми, едва не перевернув гамак. — Кузен, хочешь совет?
— От тебя? Нет.
— Я всё равно его дам.
— Ещё бы.
— Иди к Рори. Она расстроена.
— Конечно, расстроена, у неё мать умерла. Думаешь, ты и правда такой проницательный?
— Нет, я имею в виду: если она тебе нравится, будь рядом с ней.
— Не думаю, что в данный момент я ей нужен. Да и вообще никогда не был нужен. Я просто переросток-друг её младшей сестренки.
Он бьет меня коленом по икре. — Поднимай задницу и иди за ней. Однажды ты скажешь мне спасибо.
Я прекрасно знаю, что Рори плохо, и тот порыв, который я испытываю — пойти за ней, отвести в сторону и попросить выговориться хотя бы мне, — это нечто новое и выбивающее из колеи. С другой стороны, я никогда не отличался выдающимся эмоциональным интеллектом. Я боюсь сделать только хуже.
— Да пошел ты, — бормочу я, вскакивая на ноги.
От резкого движения гамак переворачивается, и Герм сползает на землю. Лиам и Аполлон остаются невозмутимыми.
Я захожу в дом, оглядываюсь по сторонам в поисках Рори. Мельком вижу голову её отца, но старшей дочери с ним нет. Затем я замечаю это — движение краем глаза. Возле лестницы. Мне кажется, я вижу силуэт, который только что преодолел последнюю ступеньку на верхний этаж.
Я тоже поднимаюсь и оказываюсь в коридоре с кремово-желтыми стенами и несколькими открытыми дверями.
— Аврора? — зову я.
Я иду вперед, пока не нахожу её. Она сидит на полу перед открытой комнатой. За её спиной двуспальная кровать, две тумбочки по бокам и трехстворчатый шкаф. Полагаю, это спальня родителей.
Я понимаю, что она делает, когда вижу часы на стене, показывающие несколько минут первого. Французская пословица. Она смотрит на полдень из маминой двери.
Я указываю на пустое место рядом с ней. — Эй, blondinette. Можно сесть?
Она не смотрит на меня, но кивает. Так что я опускаюсь к ней на паркет и устраиваюсь рядом, опираясь ладонью в пол. Её рука совсем близко от моей, мне потребовалась бы самая малость, чтобы они соприкоснулись.
Аврора бросает быстрый взгляд на меня. — Не боишься помять или испачкать свой костюм от Armani?
— Что ты такое говоришь? — восклицаю я, оскорбленный до глубины души. — Это Yves Saint Laurent, как можно спутать его с Armani?
Уголки её губ приподнимаются на долю секунды — слишком короткую, чтобы я мог насладиться этим сполна, но достаточно долгую, чтобы я почувствовал гордость за самого себя.
— Почему ты здесь, Дионсус?
— Потому что ты не проронила ни слезинки по Марии, но выглядишь совершенно разбитой.
Она сползает чуть вперед, прислоняясь головой к дверному косяку. Напротив неё — другая комната, похожая на кабинет. Однако с этой позиции мы находимся на идеальной траектории, чтобы видеть окно с двойным остеклением, выходящее на голубое небо. Солнце выглядывает с левой стороны и бросает сноп света на пол.
Рука Рори робко тянется к этому освещенному участку.
— Не помню, благодарила ли я тебя за всё, что ты сделал за последние месяцы. И, особенно, за последние три недели. Ты подарил моей сестре немного утешения и покоя, и за это я всегда буду тебе благодарна.
— Пустяки.
— Теперь, когда всё кончено…
Фраза повисает в воздухе, и я знаю почему. Я и сам задавался этим вопросом: наши отношения завязались благодаря случайной встрече в больнице и там же продолжались, в стерильных стенах этого места. Теперь, когда мамы больше нет, я не знаю, какую роль могу играть в её жизни.
Смогу ли я продолжать видеться со Сторм? Будет ли это странно? И, самое главное, сможем ли мы с Авророй продолжать встречаться? Мое время с ней было лишь следствием того, что я проводил время с её сестрой.
— Я знаю, что это ненормальная ситуация, что я в два раза старше её и мне следовало бы заниматься в жизни чем-то другим, но… Я очень привязался к Сторми, и мне бы хотелось продолжать с ней видеться, — признаюсь я. — Она хорошая девочка и многому меня научила.
— Она тебя тоже очень любит. Я ничего не имею против.
— А ты?
— Я?
— Ты хочешь и дальше видеться со мной?
Рори едва заметно поворачивается, но у неё не хватает смелости посмотреть мне в глаза. — Я бы хотела, чтобы ты взял свою жизнь в собственные руки. Ты потратил последние четыре месяца, помогая нам, но так ни разу и не помог самому себе.
— Ты же знаешь, я ненавижу такие разговоры.
— Они тебе не нравятся, потому что это правда, от которой ты бежишь.
Ладно, но это должен был быть сентиментальный и эмоциональный момент, а не сеанс психоанализа.
— Не застревай в чужих жизнях, — добавляет она.
— Я не… — Я сдаюсь и испускаю усталый вздох. — Послушай, ты не можешь этого понять, и я не жду, что поймешь. Это неважно. Важно лишь то, чтобы я не исчез из жизни Сторми.
— Нет, я как раз понимаю. Это ты не помнишь.
Я хватаю ртом воздух. Что, черт возьми, значат эти фразы?
— Аврора, пожалуйста.
— Я слышала вас в саду. Я стояла позади, пока вы фантазировали, где сейчас моя мама и твой папа.
— Отлично, ты еще и шпионка. И что с того?
— А то, что ты никогда не говорил нам, что потерял отца. Даже не обмолвился. Ты держал это взаперти, в какой-то части себя, вместе со всеми теми вещами, которых избегаешь, потому что думаешь, что если встретишься с ними лицом к лицу, станет только хуже. Но всё это время ты был рядом со мной и моей сестрой, пока мы теряли маму. Понимаешь, насколько это…
— Альтруистично? — подсказываю я.
Моя попытка свести всё к иронии, кажется, только злит её.
— Насколько это несправедливо!
— «Несправедливо»?
— По отношению к тебе самому, — уточняет она, распаляясь всё сильнее. — Это саморазрушение.
— Я здесь, чтобы утешить тебя и побыть рядом, так почему ты теперь нападаешь на меня и переводишь стрелки? — Я выпрямляюсь, не в силах найти удобную позу. — Это ты несправедлива.
Рори полностью поворачивается ко мне, уставившись на меня с приоткрытым от изумления ртом. — Я не нападаю на тебя, Дионис. Я говорю, что мне больно смотреть, как ты обесцениваешь собственную боль и заботишься только о чужой.
Лучше взять на себя чужую боль, чем разбираться со своей. Лучше было помогать Сторм на пути, приведшем её к потере матери, чем идти по своему собственному. Если бы я сделал это, мне пришлось бы задуматься о годах, потерянных без папы. О чувстве вины. О том, каким разочарованием я стал.
Я слишком долго жил, погруженный в апатию, чтобы суметь выбраться из нее и столкнуться со всеми этими чувствами. Я бы просто от этого умер.
Правда в том, что я хотел бы быть Дорианом. Тем мальчиком, который впервые вошел в дом Гипериона и Тейи с бешено бьющимся сердцем и неугасающей улыбкой. Счастливым усыновленным ребенком, который смотрел на своих новых родителей и гадал, чем заслужил такое невероятное везение.
Я хотел бы быть и Дионисом тоже, но тем, кем был до побега. Я хотел бы вернуться назад и стать парнем, который остается с семьей, а не отворачивается от нее.
Дионис последних лет был никчемным, он обокрал родителей, провел долгий дерьмовый период в Париже, а затем отправился в Йель мучить Хейвен, возомнив себя спасителем. Тем, кто разоблачит тупые семейные игры. Он срывался на братьев, потому что они злились на него, потому что они приняли его обратно с обидой, болью и гневом.
Дориан, Дионис, Нис, Дори, Американец… Все версии меня, которые я разрушил и разнес в щепки.
Я возвращаюсь в настоящее, к глазам Рори, которые изучают меня, ни на секунду не отрываясь от моих.
Я с трудом сглатываю, прежде чем найти в себе силы заговорить. — Хочешь, чтобы я ушел?
— Если я скажу «да», ты уйдешь, забьешься в какую-нибудь дыру и напьешься. Если я скажу «нет», ты останешься здесь и продолжишь игнорировать свои проблемы. Что мне ответить тебе, Дионис?
От её усталого тона мне становится тошно. Это та самая интонация, которую я часто слышу в голосах окружающих, когда они сдаются, смирившись с тем, что я никогда не изменюсь и что мне уже ничем не поможешь.
Вот кто я для остальных. И я даже не могу обижаться, потому что они правы. Я не могу винить их, не могу возразить. Я осознаю свои проблемы.
Я поднимаюсь на ноги, немного с трудом. Что-то упорно удерживает меня прикованным к полу, и дело не в избытке алкоголя в крови — это очередное из тех чувств, которые я не привык испытывать.
Чувство, которое, я уверен, пробуждает во мне только Аврора.
Я достаю фляжку из внутреннего кармана пиджака. Она еще полная, сегодня утром я сделал всего два глотка. Я опускаю её на паркет, твердой и уверенной рукой, прямо перед Рори.
Затем я поворачиваюсь к ней спиной и ухожу, не дожидаясь её реакции.