НИС
У Диониса было множество связей с нимфами и юными охотницами, но лишь одна великая любовь: Ариадна. Дочь Миноса, царя Крита, принцесса помогла Тесею убить Минотавра, но афинский герой бросил её на Наксосе, куда, согласно одной из версий мифа, Дионис прибыл на колеснице, запряженной животными, в сопровождении своей триумфальной свиты. Бог влюбился в неё, взял в жены и возвысил до божественного статуса. С того момента их союз стал символом супружеской любви и не раз воспевался в искусстве.
Дионис
Прошла неделя, а я валяюсь на барной стойке, пьяный в стельку.
Жалкое зрелище, ага.
Хуже всего то, что за эти семь дней я притрагиваюсь к выпивке уже далеко не в первый раз. Я продолжал пить, даже без своей верной фляжки, хотя и в меньших количествах. Я почти обманул себя мыслью, что могу измениться, что лед тронулся.
Да уж, рецидив эпических масштабов.
Не знаю точно, что именно меня сегодня триггернуло. Возможно, то, что, отведя Сторми домой, я обнаружил в дверях не Рори, а её отца. Как и во все остальные разы на этой неделе. Я водил Сторм в парк, но каждый раз, когда я заходил за ней, меня встречал Аттикус. И когда я приводил её обратно, там снова был он.
Хотелось бы знать, где Рори. Что она делает. Как себя чувствует. Как она вообще. О чем думает. С кем проводит время. И почему избегает меня, если она действительно это делает.
Может, всё это лишь в моей голове. Может, я преувеличиваю.
А может, я прав, и она — очередная в списке тех, кто сдался и махнул на меня рукой. Если так, то я не могу на неё обижаться. Не сказать, чтобы я давал людям особые поводы надеяться на то, что я изменюсь.
Боже, какая пытка. Обычно большое количество алкоголя блокирует все неудобные мысли. Сегодня же, кажется, всё происходит с точностью до наоборот. Любая негативная мысль, скрытая в самых темных закоулках моего разума, выпрыгивает наружу и отвешивает мне пощечины.
Что должен сделать бедный парень, чтобы игнорировать свои проблемы с паранойями и жить под вечной анестезией? Что?
Я заказываю еще один стакан, несмотря на то что бармен косо на меня смотрит. Знакомые взгляды, я ловил их пачками. Обычно они исчезают, когда оставляешь щедрые чаевые.
Пока я вливаю в себя очередной напиток, из-за пульсации в висках меня едва не выворачивает наизнанку. Я со стуком ставлю стакан на деревянную стойку и делаю глубокий вдох полной грудью.
Если я не могу анестезировать мысли, я могу отвлечься, испытав физическую боль. Может, хоть это поможет.
В углу бара сидит довольно шумная троица. Видок у них недружелюбный, и они изрядно пьяны, хоть и меньше меня. Их внушительные габариты делают их идеальными для моих целей.
Я оставляю бармену пятидесятидолларовую купюру и слегка пошатываясь слезаю с табурета. Направляюсь к троице со спокойной улыбкой, и когда я останавливаюсь перед ними, все они поворачиваются с вопросительными взглядами.
Я выбираю того, что ближе всех. Сжимаю правый кулак, замахиваюсь и бью ему прямо в лицо. Удар выходит сильным, его голова откидывается в сторону, а два его друга сыплют проклятиями и спрашивают, какие у меня, нахрен, проблемы.
Я не отвечаю. Торопливо выхожу из бара, чтобы не создавать проблем персоналу. Улица темная, на тротуаре ни души, но для верности я сворачиваю в глухой переулок и жду.
Я успеваю дойти до середины переулка, когда чья-то рука хватает меня за плечо.
— Куда ты, блять, собрался, мудак?
Это тот парень, которому я врезал. Предсказуемо.
Мне тут же прилетает ответный удар — такой силы, что, кажется, я чувствую, как мозг бьется о череп, летая из стороны в сторону. Я пячусь назад; алкоголь, из-за которого я и так едва стоял на ногах, грозит повалить меня на землю.
Он хватает меня за воротник рубашки, удерживая на ногах.
— Не-е, эй, — шамкаю я. — Только не одежду. Она дорогая.
Он хмурится. — Чего?
— Можно я разденусь, прежде чем ты меня изобьешь? Не хочу портить костюм.
— Ебаный идиот, — шипит он, прежде чем снова наброситься на меня.
Я участвовал в паре драк, когда жил во Франции. В совсем немногих, потому что физическое насилие — это не мое. Я получал немало ударов кулаками и ногами, но никогда еще меня не били так сильно, как сегодня. Возможно, потому, что сегодня у меня нет ни малейшего желания защищаться, тогда как в предыдущие разы я не только пытался это делать, но и сам лез в атаку.
Я не жалуюсь. Я позволяю этому здоровяку использовать меня как боксерскую грушу; каждый нанесенный им удар — минус одна мысль в моей голове. Он активирует правильные участки моего мозга — те, что концентрируются на физической боли и отсекают всё остальное.
Я дохожу до того, что, когда начинаю бояться, что с него хватит и он захочет уйти, я отпускаю пару оскорблений, чтобы спровоцировать его продолжить. И он каждый раз ведется, с остервенением набрасываясь на меня во втором, третьем и четвертом раундах.
Я чувствую вкус крови во рту, и что-то течет у меня из носа. Надеюсь, он ничего мне не сломал, потому что тащиться в больницу у меня нет никакого терпения.
— Винс, всё, хватит. Валим отсюда! — окликает его один из друзей из глубины переулка.
Тот толкает меня так, что я рушусь на землю. Я ударяюсь затылком, хотя и пытаюсь смягчить падение в последний момент, и мир вокруг меня становится размытым и дрожащим. На долю секунды мне кажется, что я умираю.
— Пусть это будет тебе уроком, мудак!
Я вытягиваю руку. — Не-ет, постой, постой… — Я лихорадочно придумываю, как бы его обозвать. — Твоя мать — это…
Слова застревают у меня на языке, вылетая в неправильном порядке. Буквы меняются местами и образуют фразы, лишенные всякого смысла.
Выражение лица Винса медленно меняется. Он расправляет хмурый лоб и слегка округляет глаза. — Какие у тебя, нахрен, проблемы?
— Никаких. Продолжай меня избивать, — с трудом выдавливаю я.
Вся ярость исчезает, словно его человечность только что прорвала пелену насилия и выплеснулась наружу. Он смотрит на меня уже не налитыми кровью глазами с побагровевшим лицом, а с таким видом, будто испытывает ко мне жалость.
Я бы посмеялся, будь у меня на это силы. У меня болят даже лицевые мышцы.
— Ну ты и странный тип, конечно. Почему бы тебе не пойти домой, вместо того чтобы провоцировать незнакомцев на улице?
— Потому что я мудак.
— Это-то я понял.
Винс бросает на меня последний взгляд и поворачивается спиной. Я смотрю, как его ботинки уходят, затем останавливаются и возвращаются обратно. Он подбирает меня с грязного асфальта, что-то бормоча себе под нос, и ставит на ноги. Ноги меня не держат, поэтому он вынужден прислонить меня к стене, чтобы я мог опереться.
— Сотовый с собой есть? — спрашивает он.
— Винс! Какого хера ты творишь? Сначала избиваешь, а теперь помогаешь? Чувак, пошли! — снова орет один из тех парней.
— Позвони мамочке, пусть приедет и заберет тебя, — советует он, затем хлопает меня прямо по груди и исчезает.
Мое сердце бешено колотится, а в голове пульсирует, и хотя я мучаюсь как собака, позвонить маме и рассказать, в какое дерьмо я вляпался по собственной воле — это вообще не вариант.
Да, именно, прямо как когда ты валялся на улицах Парижа, пьяный и в депрессии, и у тебя не хватало духу позвонить своим и признаться, что ты натворил херни. Продолжай в том же духе — оставайся в одиночестве, как брошенная на улице бродячая собака. Просить о помощи — это ведь так глупо, верно?
Дерьмо. Голоса в моей голове возвращаются, готовые заглушить физическую боль.
Я начинаю двигаться, хромая и цепляясь руками за стену, на которую опираюсь, пока не оказываюсь на улице, на тротуаре. Троих здоровяков и след простыл, но у меня еще есть альтернатива.
Этот бар находится в одном квартале от дома Рори и Сторми. Проводив девочку, я рванул сюда, потому что это было ближайшее место, где можно было утопить любые мысли.
Это ужасная идея, но я всё равно это сделаю. К черту всё.
Добраться до их улицы оказывается сложнее, чем я думал. Из-за опьянения я сбиваюсь с пути, боль во всем теле заставляет меня раз за разом спотыкаться, вынуждая хвататься за фонарные столбы и мусорные баки.
И всё же я не сдаюсь. Мне нужно снова увидеть Рори. И Сторми.
Увидеть Рори.
И чтобы меня подлатали.
Увидеть Сторми, когда я буду потрезвее и без крови, стекающей по лицу.
Время чуть за полночь, и есть огромный риск, что она пошлет меня нахер, но я всё равно стучу. Звонка избегаю, лишь трижды уверенно бью костяшками пальцев в дверь.
Она открывается через несколько секунд.
И она здесь, передо мной. Со светлыми распущенными волосами, падающими на плечи волнами, в очках для зрения на носу и с широко распахнутыми, нежными, добрыми карими глазами.
У меня во рту всё еще стоит привкус крови, и я уверен, что она продолжает течь из носа, но я забываю, что собирался сказать, и могу думать лишь о том, какая она, черт возьми, красивая.
— Что, черт возьми, с тобой случилось?
— Красавица, — заплетающимся языком бормочу я.
Она хмурится. — Дионис?
Она щелкает пальцами у меня перед лицом, и я прихожу в себя.
— Меня избили. — Я фыркаю. — Точнее будет сказать, я позволил себя избить. И ты — единственная, кого я хотел видеть.
Зачем я ей это сказал? Не следовало.
— Ты истекаешь кровью, ты…
— Выгляжу как кусок дерьма, да.
— Почему ты не позвонил братьям или кузенам? Потерял телефон?
— Нет, он у меня. Я не звонил им, потому что хотел увидеть тебя.
Боже, зачем я продолжаю это повторять? Прекрати, ты жалок.
Я притворно кашляю и указываю на свой костюм. — Посмотри, во что он превратился…
Мне не удается выжать из неё улыбку, потому что на её лице читается только тревога. Она мягко берет меня за руку, втягивает в дом, а затем закрывает дверь ударом ноги.
— Садись на диван в гостиной. Я принесу аптечку и посмотрю, что можно сделать.
— Оке-е-ей.
Я вхожу и сажусь, чертыхаясь от боли. Не думал, что даже от чертовой мягкой подушки может быть так больно. Откидываю голову назад и пялюсь в потолок, который кружится надо мной, словно я на карусели. Надеюсь только, что меня здесь не стошнит, это было бы уже полнейшим дном.
Аврора возвращается с аптечкой первой помощи, но прежде чем подойти ко мне, оглядывает меня с ног до головы и испускает вздох.
Она опускается на колени на свободное место рядом со мной, и я поворачиваю голову, предоставляя ей полный доступ. Она внимательно изучает мое лицо, и по мере того, как она осматривает раны, её брови всё сильнее хмурятся.
— Хорошенькая же ты катастрофа, а.
— Значит, ты считаешь меня хорошеньким.
— Я еще сказала «катастрофа», — бумочит она, пропитывая ватный тампон дезинфицирующим средством.
— Но в начале было «хорошеньким».
Она фыркает. — Прекрати и заткнись.
— Снова чувствую напряжение между нами, — повторяю я свою старую шутку, которую вечно ей отпускаю.
Аврора прижимает тампон к моей губе, и от жжения я вздрагиваю и пищу, как придурок.
— А я слышу только нытье парня, которого избили до полусмерти, и теперь он расплачивается за последствия.
— Никакой у тебя ко мне жалости…
И всё же её прикосновения становятся бережными. Жжение в ранах никуда не делось, но я не жалуюсь, потому что слишком сосредоточен на её руке, придерживающей меня за шею, пока другая обрабатывает ссадины — её горячие пальцы в прямом контакте с моей холодной кожей.
Мои глаза борются за то, чтобы оставаться открытыми, подгоняемые физической и умственной усталостью. Мне приходится призывать на помощь все оставшиеся силы, чтобы они не закрылись. Мне нужно смотреть на неё, теперь, когда она так близко ко мне. Мне нужно очертить каждую линию её лица и впечатать её в память, чтобы сохранить это воспоминание на тот случай, когда её больше не будет в нескольких миллиметрах от меня.
«Если ты вообще сможешь хоть что-то вспомнить, учитывая количество алкоголя в твоей крови», — шепчет привычный стервозный голосок.
Который, однако, всегда прав.
— Мне нужна вода, — с трудом шепчу я. — Много воды. Очень много. Мне нужно протрезветь.
— Как только закончу обрабат…
— Нет, сейчас. Я должен выпить её сейчас. Точнее, дай мне сначала протрезветь, а потом продолжай дезинфицировать раны.
То, как торопливо вылетают слова, заставляет её замереть; на самом деле, я, должно быть, выгляжу так, будто на меня нашел внезапный приступ бреда. — Ты в порядке?
— Нет. Я боюсь, что забуду этот момент. Поэтому хочу прожить его трезвым, — признаюсь я.
Если даже я сам слышу в своем голосе нотку боли, то я абсолютно уверен, что её слышит и она. Это подтверждается тем, как дергаются её брови и расширяются зрачки.
— Дионис, зачем ты всё это сделал? Зачем довел себя до такого состояния?
— Потому что я не мог перестать думать о плохом. Физическая боль была единственным способом отвлечься… Вот только теперь я сижу с кружащейся головой, ноющим телом и тысячей мыслей, которые продолжают меня донимать.
Она грустно улыбается. — Нис…
Её рука застывает в воздухе. Я нежно обхватываю её запястье, опускаю её руку себе на колени и теряюсь, вычерчивая воображаемые узоры на тыльной стороне ладони.
— Что у тебя в голове? — шепчет она. — Поговори со мной.
Замок щелкает. И ментальная клетка, в которой я всегда всё запирал, распахивается. Все мысли кружатся в моей голове, хаотично и беспорядочно. Фразы, слова, воспоминания, страхи, неудачи, катастрофические сценарии предстают передо мной один за другим, даже не давая времени как следует их рассмотреть.
А затем я фокусируюсь на ней. На первопричине всего.
Страхе сделать хотя бы один шаг и упасть.
— Я ничего не делаю, потому что боюсь облажаться, — признаюсь я. — И поэтому живу пассивно, ведь если я ничего не делаю, я не могу потерпеть неудачу, не могу ошибиться. А если я ни хера не делаю, люди ничего от меня не ждут, а значит, я не могу их разочаровать.
Её глаза ни на мгновение не отрываются от моего лица.
Я тихо усмехаюсь. — Люди думают, что во Франции я был невесть каким искателем приключений: сбежал в один прекрасный день и больше не давал о себе знать. Реальность же такова, что я облажался даже в этом. Мои парижские будни — это только пьянки, жратва, пара музеев, о которых я ничего не помню, потому что никогда не был в ясном уме, и утренние пробуждения, чаще всего прямо на улице. Я выжил, но внутри меня сжирала тоска по дому и по братьям.
Она кивает, словно прекрасно понимает мою речь, словно ожидала именно тех слов, что я ей сказал.
— Мне нравится быть со Сторми, потому что с ней я не чувствую себя неудачником. С ней я чувствую, что в чем-то хорош, и такое со мной впервые. Обычно я всегда был тем, кто умеет только бухать, держать удар алкоголя и забивать на всё хер. Но Сторм, когда она со мной, смеется, играет, шутит… короче, я ей нравлюсь. Это произошло случайно, я просто наткнулся на нее в ту ночь, когда мой брат рисковал жизнью, и вот так случайно обнаружил, что я хоть что-то умею. Что кто-то считает меня на что-то годным.
Аврора слушает, не шевелясь.
— А еще была ты, — я перехожу к самой сложной части.
Её плечи напрягаются.
— Ты была… ты выглядела довольной, когда видела Сторми после того, как она проводила время со мной. Казалось, ты рада тому, как я с ней обращаюсь. И ты улыбалась мне, благодарила меня. Ты признавала, что я в чем-то хорош, и я испытывал такое облегчение, что просто не могу тебе описать.
— Это правда. Ты всегда был в чем-то хорош. Но, Нис… Тебе не кажется, что это может сработать и со всеми остальными вещами, которые ты отказываешься пробовать из страха потерпеть неудачу? Если ты ничего не делаешь, как ты узнаешь, что в чем-то хорош?
Она зажигает одно из тех немногих прекрасных воспоминаний о Франции, что у меня есть. Слова, которые мне сказали почти два года назад.
Девушка на канале.
Аврора замечает, что я отключил мозг. Она хлопает меня по колену. — Эй?
Я улыбаюсь, погруженный в свои мысли. — Извини, ты напомнила мне…
— О чем? — спрашивает она с такой настойчивостью, что я на секунду заминаюсь.
— Напомнила о моем времени во Франции. В одну из худших ночей в моей жизни я валялся на земле у канала Сен-Мартен. Разбитый и лишенный всякой надежды. Мне бы следовало позвонить маме или папе, сказать им, где я, и извиниться. Но мне не хватило духу, я боялся отказа, боялся провала. Но…
— Но?
— В тот вечер там была девушка… незнакомка, чьего имени я даже не спросил. Было темно, я лежал на земле, она сидела на скамейке, я даже не видел её лица. Я вывалил на неё всё то, что только что сказал тебе, а она меня не осудила. Наоборот, узнав обо мне только самое худшее, она попыталась подтолкнуть меня к тому, чтобы я вернулся домой и взял свою жизнь в руки.
Аврора кивает. — Но ты этого не сделал.
— Не сделал. Хотя и хотел. Хотя на мгновение её слова заставили меня поверить, что я не пропащий. Что раз уж незнакомка разглядела во мне потенциал, то, возможно, он и правда есть.
Когда я тянусь за коробочкой с обезболивающим, она отстраняется и качает головой. До меня доходит с опозданием: реакция на алкоголь. Проклятье.
— Иногда я задаюсь вопросом, что бы подумала обо мне эта незнакомка, если бы узнала, что спустя годы я стал еще большей катастрофой, чем тогда, когда мы встретились. Как сильно она была бы разочарована.
Аврора теребит руки, а когда поднимает голову, пелена слез застилает её карие глаза.
— Можешь спросить у неё прямо сейчас.
— Что?
— Можешь спросить у меня. Прямо сейчас. Что я об этом думаю.
Я прислушиваюсь, но лишь для того, чтобы потянуть время. Я прекрасно слышал, что она сказала. Просто мой мозг отказывается это принимать.
— Аврора, о чем ты?
Она запускает руку в волосы, растрепывая их еще сильнее. — Той девушкой была я, Нис.
Я открываю рот, затем снова закрываю. Хочу что-то сказать, но не могу сформулировать ни единого осмысленного слова. Чувствую, как земля уходит из-под ног. И начинаю истерически смеяться.
— Окей, вообще-то сейчас серьезный момент. Не время для шут…
— Я была твоей Ариадной, помнишь? Которую парень бросил ни с чем, и которую нашел Дионис, — бормочет она. — Я просила тебя встать вместе со мной на рассвете. Я встала, а ты нет, ты остался лежать на земле, а я больше не оглядывалась. Но в глубине души я надеялась, что в твоей жизни что-то изменится. Ты был разбит, и я искренне переживала за тебя. Можешь представить, каким шоком для меня было увидеть тебя в тот вечер в больнице, когда ты объяснял моей младшей сестренке, что тебя зовут не Дионсус.
Кажется, я сейчас упаду в обморок. И на этот раз алкоголь тут ни при чем.
Опираясь на диван, я поднимаюсь, неуверенно стоя на собственных ногах, которые, похоже, твердо намерены предать меня и заставить рухнуть. Аврора подается вперед, готовая поймать меня, если я упаду.
— Почему, черт возьми, ты мне никогда не говорила? — восклицаю я.
Не знаю, счастлив я, опечален, разочарован или потрясен. Я испытываю слишком много эмоций одновременно, и если я не смогу их успокоить и упорядочить, боюсь, у меня начнется разрушительная паническая атака.
— Не знаю, — признается она. — Я надеялась, что ты вспомнишь сам. Боялась, что тебе станет неловко от осознания того, что ты так сильно раскрылся перед незнакомкой, с которой, как ты был уверен, больше никогда не встретишься… Я не знаю.
— Ты… Ты не представляешь, как часто я думал о тебе. Я был уверен, что больше никогда тебя не увижу, Аврора. Твою мать.
— Я тоже. А оказалось…
Я начинаю расхаживать по гостиной взад-вперед. Эта новость словно пробудила меня от долгого сна. Не знаю, насколько это биологически возможно, но мне кажется, что я вдруг абсолютно протрезвел.
У меня замыкает мозги.
Окончательно.
Потому что она здесь. И она не просто Рори, старшая сестра моего единственного друга — десятилетней девочки. Она не просто красавица-сестра Сторми, у которой я время от времени вырываю улыбку. Она еще и та девушка, которая за тысячи миль от дома заставила меня почувствовать, что меня видят, хотя бы на одну ночь. Незнакомка, с которой я проговорил часы напролет до самого рассвета, и вместе с которой мне хотелось подняться, чтобы начать всё сначала.
В одно мгновение я беру её лицо в ладони и целую. Это ужасный поцелуй, правда отвратительный. Я так много лет не целовал девушек, что, кажется, забыл, как это делается: мои губы движутся нескоординированно, а её не поспевают за мной, настолько сумбурно я действую.
Этот поступок настолько шокирует даже меня самого, что я тут же останавливаюсь в нескольких миллиметрах от её губ.
Аврора стоит как мраморная статуя.
— Извини, я не целовал девушек… годами, на самом деле. Ты первая, кто… кто…
Я пытаюсь продолжить поцелуй, но Рори отталкивает меня и вскакивает на ноги.
— Нет-нет-нет, о боже, нет, — начинает она торопливо бормотать.
В мгновение ока начинается паника. Теперь уже не я наматываю круги вокруг дивана, а она. Я даже не успеваю спросить, что не так, как она сама срывается с места.
— Ты пьян. Ты уязвим. Это не то, чего ты хочешь на самом деле.
— Что?
— Ты не трезв. Не…
— Был бы трезвым, сделал бы то же самое, — перебиваю её я.
— Ты не можешь этого знать. И ты не можешь вваливаться в мой дом, истекая кровью, и целовать меня. Блять, не можешь.
Я поднимаю руки в воздух. — Извини.
— Одно дело, когда ты отпускаешь свои шуточки о нас, когда флиртуешь от скуки и провоцируешь меня. Другое дело — когда твоя шутка переходит от слов к делу. Так не делается, Дионис, не…
Я останавливаю её. — Аврора. Ты думаешь, мой поцелуй — это просто шутка? Что я просто пьян и запутался?
— А что еще я должна думать?
— Ну не знаю, может, что если я целую тебя, то это потому, что ты подарила мне единственную счастливую ночь в Париже за всё время, что я там провел? Потому что, не зная меня, ты не осудила меня и сказала, что я могу попробовать и не облажаться? Потому что ты доверяла мне свою сестру и каждый раз давала понять, что я молодец, зная, что именно это мне было нужно услышать? Потому что ты открыла мне дверь в полночь и начала меня лечить, хотя я мудак, который позволил избить себя специально? Потому что ты ни разу не набросилась на меня с криками, что я должен бросить пить и что я алкоголик? Потому что ты ни разу не назвала меня «неудачником»?
Слеза скатывается по её щеке.
— Или, может, потому, что ты потрясающе красивая, и любой человек в здравом уме и с работающими глазами захотел бы тебя поцеловать?
Она проводит руками по щекам, смахивая слезы, которые продолжают литься обильным потоком.
— Тебе стоит подумать о том, что если я целую тебя, то я серьезен, потому что я, уверяю тебя, не развлекаюсь, целуя кого попало. Я в ужасе от отношений с другими людьми, Аврора, ты еще не поняла? Прежде чем сделать шаг, я сам себе ампутирую ногу. Я же говорил тебе, разве нет? Я говорил, что никогда не хотел пробовать любить, потому что знал, что не буду в этом хорош, как и во всем остальном в моем жалком существовании. И всё же, если бы мне пришлось дать этому шанс, я бы попробовал только с тобой, Рори.
Дерьмо. Поверить не могу, что я вывалил ей всё вот так прямо.
Я даже не могу на неё злиться. Во-первых, потому что она слишком красива, и у неё такое личико ангелочка, что злиться на неё просто невозможно. Во-вторых, потому что я понимаю её точку зрения. Понимаю, почему она так боится моих действий и слов. Я ненадежный человек.
Но теперь… Теперь мне бы хотелось дать ей гарантии, что она может мне доверять, но я не знаю, как это сделать.
— Извини. — Я делаю шаг назад, потом еще один. — Ты права. Я не могу вваливаться к тебе домой посреди ночи и создавать столько проблем. Это несправедливо по отношению к тебе. Особенно если я не могу гарантировать, что завтра всё изменится и я перестану быть той ходячей катастрофой, которую ты знаешь.
— Куда ты идешь? — спрашивает она, подходя ближе.
— Мне нужно домой. Нужно успокоиться. Нужно…
Я продолжаю пятиться назад, к выходу, но спотыкаюсь и ударяюсь о стену.
— Я отвезу тебя на машине. Стой здесь, мне только нужно обуться.
— Нет-нет-нет. Прошу тебя, не надо. Я кому-нибудь позвоню. Не хочу тебя больше беспокоить.
— Нис…
— Спасибо за всё. И еще раз прости.
Я поворачиваюсь к ней спиной, пока не расплакался прямо ей в лицо. Это было бы уже чересчур. Тихо закрываю дверь в надежде, что наши споры еще не разбудили остальную семью.
Дохожу до тротуара и сажусь там, на краю. Всё вокруг расплывается из-за крупных слез, яростно текущих по моему лицу. Единственный звук, разрывающий тишину — это мой плач.
На мгновение я задумываюсь об этом, признаю. Думаю о том, чтобы вызвать такси и вернуться в кампус одному. Как сделал бы Американец.
Но, кажется, я больше не хочу быть этим человеком. Не хочу быть всеми этими сломанными версиями самого себя, которые сосуществуют и бьют друг друга каждый божий день моей жизни.
Я хочу, чтобы люди могли верить моим словам, чтобы они не мирились с моей апатией к миру, ведь я слишком часто отвергал их помощь и поддержку.
Достаю мобильный и набираю номер мамы.
Она отвечает после первого же гудка, как всегда.
Как только она слышит мои всхлипы, она пугается. — Милый! Что случилось? Где ты? Ты в порядке?
— Нет, я не в порядке, — говорю я с трудом, хватая ртом воздух.
— Где ты?
— У дома Авроры. То есть, на улице. Ты можешь… — Слова застревают в горле.
Я должен это сделать.
Ради всех тех раз, когда я не смог попросить её об этом во Франции.
— Ты можешь приехать за мной? — шепчу я.
— Конечно. — Она не колеблется ни секунды, и от её решимости мое сердце начинает биться быстрее. — Скинь мне геопозицию. Я сейчас приеду. Как можно скорее. Никуда не уходи.
Что-то внутри меня встает на место. В тот самый момент, когда мне удается попросить маму забрать меня, вместо того чтобы оставаться лежать на тротуаре и плакать в одиночестве. Приходит осознание того, что, возможно, я мог бы сделать это давным-давно. Возможно, они бы сказали мне «да» еще годы назад.
Когда машина резко тормозит перед тротуаром, на котором я сижу, мама выбегает из неё. С лицом, искаженным тревогой, а затем — болью, когда она видит, как я плачу, скорчившись и разбитый вдребезги.
Она не задает вопросов, хотя их у неё наверняка огромное множество.
Она садится рядом, обнимает меня и прижимает мою голову к своей груди. Она гладит мои кудрявые волосы с той любовью, которую может дать почувствовать только мать.
— Всё хорошо, — шепчет она, оставляя легкие поцелуи на моем затылке. — Всё хорошо, я здесь.
Я насквозь промачиваю её футболку под кожаной курткой. Я сворачиваюсь калачиком, прижимаясь к ней, будто мне пять лет и я всего лишь маленький мальчик.
— Я знаю, что вы сдались и махнули на меня рукой, думая, что так будет лучше для всех, что так я больше никогда не сбегу. Но правда в том, что я больше не хочу быть таким. Я больше не хочу быть таким.
Она начинает укачивать меня, не переставая нежно целовать в макушку.
— Каждая версия меня сломана, — всхлипываю я между судорожными вдохами.
— Каждую версию тебя можно собрать заново. Мы со всем разберемся. Я здесь.
— Мне нужно было позвонить тебе, когда я был во Франции. Я так хотел это сделать.
— Я бы ответила после первого же гудка, ты же знаешь. Это неважно, теперь я здесь.
Теперь она здесь.