БЛОНДИНОЧКА
Дионис — не холодный и не отстраненный бог, он испытывает сильные страдания. Он связан с опьянением, экстазом, но также и с болью. Его культ рождается из человеческой потребности забыть страдания, выходя за рамки рациональности. Он эмпатичен к смертным, ведь он берет в жены Ариадну после того, как её бросил Тесей, и спускается в Аид, чтобы вернуть к жизни свою мать Семелу. В «Рождении трагедии» Ницше противопоставляет прилагательному «аполлонический», которое означает порядок и меру, понятие «дионисийский», то есть хаос, слияние и жизненную силу.
Аврора
Когда я открываю дверь дома, правая рука Сторм сжата в руке Гермеса, а левая — в руке Лиама.
У меня вырывается обреченный вздох.
Уже месяц, как я не видела Диониса: в последний раз это было в ту ночь, когда он заявился сюда истекающим кровью, а потом поцеловал меня, признавшись во всех тех вещах, в которые мне с трудом верилось.
Моя сестра всё еще видится с ним, я знаю, но он никогда не появляется лично, чтобы забрать её или привести обратно. Он поручает эту задачу своим братьям или кузенам, которые изо всех сил стараются ничего мне не рассказывать.
С тех пор как Сторм с ними познакомилась, она говорит только о них. Они даже все вместе пришли на похороны, и каждую неделю водят её в парк или забирают из школы, когда я не могу. Я несколько раз пыталась их успокоить, сказать им, что они не должны взваливать на себя эту ответственность и что мы с папой справляемся. Это никогда не помогало.
Я их понимаю; любить Сторм так же естественно, как дышать. И они кажутся из той породы семей, которые, если видят в ком-то хорошее, берут его под свое крыло.
Однако я бы солгала, если бы сказала, что не скучаю по Нису. Он был частью моей жизни в самые худшие месяцы, когда я теряла маму. Когда я достигла дна ямы, вырытой жизнью, Нис был на поверхности и протягивал мне руку. Несмотря на то, что у него были свои проблемы. Он был там и вытащил нас с сестрой. Понемногу, с терпением и тем своим отношением, которое поначалу приводило меня в замешательство. И которое в итоге я стала находить уморительным.
Когда я увидела его перед собой впервые после нашей встречи в Париже, я не могла в это поверить. Я убеждала свой мозг, что он ошибся, но было невозможно забыть этот голос, его медленную и апатичную манеру говорить, и то, как странно работает его разум, формулируя фразы, которые он затем произносит вслух.
Я никогда не переставала думать о нем после того, как встала со скамейки той ночью, на рассвете, и ушла. И, на самом деле, я ему солгала: неправда, что я больше не оглядывалась, оставив его там. Я оборачивалась несколько раз, чтобы посмотреть на него, в надежде, что он встанет и даст себе шанс. Я изо всех сил старалась больше не возвращаться в то место, но в свою последнюю ночь в качестве американской студентки во Франции я совершила долгую прогулку вдоль канала Сен-Мартен в надежде встретить его снова.
Это была не жалость. Я никогда не испытывала к нему подобных чувств. Это была… надежда. Я надеялась на счастливый конец для него, надеялась, что в его истории случится ошеломительный сюжетный поворот, способный перевернуть судьбу главного героя.
Встретить его снова и убедиться, что произошло прямо противоположное, оставило во мне грусть, которую я не смогла бы объяснить. Что-то, выходящее за рамки простой эмпатии.
Он сидел там, в той комнате ожидания, в слишком уж элегантном костюме и с бутылкой в руке. Он, с его острой челюстью и впалыми щеками, с глубокими тенями под парой зеленых кошачьих глаз. С каштановыми волнистыми волосами, взъерошенными так, словно он с рождения не брал в руки расческу. Воплощение усталости, но настолько прекрасное воплощение, от которого было трудно отвести взгляд.
Дионис из тех людей, которые поражают своей элегантностью. Из тех, кто красив без всяких усилий, ничего для этого не делая, и, возможно, даже не осознавая этого.
Именно Сторм проводила с Нисом больше всего времени, и я влюбилась в то, как она мне о нем рассказывала. С ней он позволяет себе быть лучшим человеком, менее апатичным и более спокойным.
Конечно, были моменты, когда я с удовольствием бы врезала ему головой, но боюсь, что мне нравится даже эта его черта.
Я бы также солгала, если бы сказала, что тот поцелуй был хорош. Боже, это была просто катастрофа. Нис не знал, как двигать губами и куда девать руки. Он был неуклюжим, неуверенным. Это был один из тех ужасных поцелуев, после которых ты не можешь не поверить ему, когда он говорит, что ты — первая девушка, к которой он приблизился за много лет, потому что он никогда не хотел давать никому шанс. И, возможно, именно это и заставило меня так сильно его полюбить, заставляя вспоминать тот момент каждый божий день с тех пор, как это случилось.
Единственное, чего бы я хотела — это уверенности в том, что с ним всё будет в порядке. Я не могу жить в страхе обнаружить его у своей двери в стельку пьяным и израненным. Или, того хуже, валяющимся где-нибудь, дезориентированным и на грани потери сознания. Я не могу жить, гадая, вызваны ли его слова или поступки опьянением. И тем более я не могу смириться с тем, что, возможно, на следующий день он обо всем забудет.
Я не могу быть с разбитым человеком, потому что я сама разбита. Многие говорят, что сломанные осколки созданы для того, чтобы подходить друг другу, что когда два человека разбиты вдребезги, их частички находят друг друга и собираются в целое.
Я не согласна. Два сломанных человека должны сначала собрать воедино свои собственные осколки, а уже потом быть вместе как целостные личности.
Я просто жду момента, когда у меня появится возможность объяснить это Нису. Я могу быть его подругой, так же как Сторми. Могу игнорировать ускоряющееся сердцебиение, когда он бросает на меня эти свои хитрые взгляды и провокационные ухмылки. Могу даже игнорировать то, как мои ноги превращаются в желе, когда я смотрю, как он берет мою сестру на руки и играет с ней, заставляя её смеяться так, как никому другому не удавалось.
Проблема в том, что он больше не дает о себе знать, не появляется и не отвечает на мои звонки.
Арес успокоил меня, сказав, что он справляется с ситуацией: думает о себе, прежде чем о других. И я этому искренне рада.
Хотелось бы только знать, как он. Чтобы кто-нибудь рассказал мне о нем. Даже Сторм перестала рассказывать мне, как они проводят время.
— Привет, Рори. Как дела? — щебечет Герм, улыбаясь. Он проходит в дом, не дожидаясь, пока я приглашу его войти. — Ты пьешь достаточно воды? Позавтракала? Поразмышляла о жизни и её великих тайнах?
Лиам следует за ним по пятам. — Знаешь, я часто размышляю о тайнах жизни. Например: ты никогда не задавалась вопросом, почему Земля вечно должна всё делать сама? Почему именно она должна вращаться вокруг Солнца и одновременно вокруг своей оси? Потому что она женщина? Это очень несправедливо. Неравенство имеет глубокие корни, уходящие в древнейшие времена.
Его тирада оставляет меня настолько сбитой с толку, что мне требуется несколько секунд, чтобы сдвинуться с места и пойти за ними на кухню.
Гермес ставит рюкзачок Сторм на стол, открывает его и достает белый бумажный пакет. — Это маффины, которые Полло испек для Маленькой Бури. Если хочешь, можешь тоже съесть один, Рори.
Я прислоняюсь к дверному косяку, скрестив руки на груди, и слабо улыбаюсь. — О, спасибо, очень мило.
— Но будет лучше, если ты его не съешь, — отчитывает меня сестра. — Я хочу забрать их все себе, вот так.
Лиам подходит к холодильнику. — Не, ну а если серьезно. Что ты думаешь о неравенстве между Землей и Солнцем? — Он указывает на холодильник. — Можно?
— Угощайся.
Он настолько привык обслуживать себя сам, что когда папа едет за продуктами, он спрашивает меня, чего бы мог захотеть Лиам.
Однако сегодня утром что-то не так. Он выдавливает взбитые сливки на маринованный огурчик, и если мне не изменяет зрение, на его лбу выступила испарина. Гермес проходит мимо него, легонько толкает и бормочет вполне отчетливое: «Ты должен успокоиться, чувак».
— Окей, окей, я пытаюсь.
Я жду, когда всё, что они скрывают, выйдет наружу. У меня предчувствие, что рано или поздно я об этом узнаю. Это подтверждает моя сестра и то, как она время от времени бросает на меня нескромные взгляды.
— Что вы делали сегодня утром? — спрашиваю я Сторм, как и всегда.
— Ничего! — вопит Лиам. — Ничего необычного! Почему ты спрашиваешь? Что ты подозреваешь?
Гермес хлопает себя рукой по лбу, а Сторм закатывает глаза.
— Всё как всегда, Рори. К сожалению, Хайдеса не было…
Это на мгновение отвлекает меня. Её влюбленность в Хайдеса Лайвли зародилась в первый же вечер, когда я доверила оставить её с Нисом и его семьей, и с тех пор она и не думала проходить.
— Ты должна завязывать с этой любовью, Сторми, — отвечает Герм с брезгливым выражением лица. — Нет ничего особенного в этой Диве.
— Нет, он прекрасен, как прекрасный принц, — возражает она с мечтательным взглядом.
Лиам кивает. — Согласен с малышкой, он красивый парень.
— «Прекрасный принц»? Он вечно одет во всё черное и ходит хмурый — эмо-принц и фанат Green Day, я бы сказал.
Я подхожу к столу, а Лиам делает два шага назад, врезаясь в дверцу холодильника. Вместо того чтобы сунуть в рот огурец, который он держит в левой руке, он подносит ко рту правую и пытается откусить распылитель баллончика со сливками.
Сторм быстрым движением выхватывает его у него из рук. — Лиам!
— Так, всё, хватит: рассказывайте, что вы скрываете, — приказываю я.
Лиам выплевывает изо рта дозатор для сливок, который он откусил. Белый пластиковый кусочек катится к нашим ногам.
Я бы нашла это уморительным, если бы не начало нарастать неприятное сосущее чувство под ложечкой. Боюсь, что бы это ни было, оно касается и меня тоже, и отнюдь не в позитивном ключе.
— Как ты догадалась, что мы скрываем от тебя секрет? — допытывается Лиам.
— Не знаю, Пеппе, попробуй поразмыслить над этим, — дразнит его Герм. Как обычно, он не может злиться на друга и в итоге всегда смеется над тем, как тот рушит их планы.
— Огурчик со сливками? Я запаниковал. Хотел найти какое-нибудь занятие, чтобы не вызывать подозрений, но переборщил.
— Да ничего страшного, — успокаиваю я его. Затем пригвождаю Герма к месту. — Рассказывай, Златовласка.
Каждый раз, когда я его так называю, он на мгновение задумывается, а затем смотрит на меня с ухмылкой, которую мне трудно расшифровать.
— Окей, Рори, сегодня кое-что произойдет. Тебе это покажется безумием, но ты должна будешь подыграть, не задавая вопросов и не отказываясь.
— Мне это уже не нравится, — говорю я.
— А придется, — парирует Сторми. Она тянется к Лиаму. — Я тоже хочу попробовать огурчик со сливками.
Я поворачиваюсь к Гермесу, который кажется единственным в этой комнате, кто мог бы дать мне объяснения. — Гермес, что происходит?
— Ты должна пойти в свою комнату и собрать чемодан. На… дней пять, да. Пять смен одежды, сама смотри, что тебе нужно. У тебя максимум два часа. А лучше, если уложишься в один.
Чемодан.
— Зачем?
— А для чего собирают чемоданы, Аврора? — Он ласково щелкает меня по щеке. — Чтобы отправиться в поездку!
Его энтузиазм на меня не действует.
Лиам и Сторм наблюдают за этой сценой, как двое зрителей в зале. Он готовит огурцы со сливками один за другим, и они делят их на двоих. Чавканье — единственный звук, витающий на кухне, пока я не справляюсь со своим первоначальным замешательством.
— «В поездку» куда? И зачем? С кем? Гермес, я не понимаю. Вы с ума сошли?
— Со мной. — Гермес указывает на присутствующих. — Твоей сестрой и Лиамом.
— А кто вам сказал, что я хочу ехать с вами в поездку? К тому же папа останется здесь один, у меня даже нет времени…
Я осекаюсь. Новое осознание пробивает себе дорогу и с силой обрушивается на меня.
— Он уже знает, — подтверждает Лиам. — Иди собирай вещи, давай.
Я собираюсь открыть рот, но Гермес поднимает указательный палец в воздух. — Никаких вопросов. Никаких отказов. Иди.
Заметив, что я снова хочу возразить, он кладет обе руки мне на плечи и разворачивает лицом к двери. Он начинает толкать меня по дому, заставляя подняться по лестнице на второй этаж.
Оказавшись в комнате, он плюхается на мою кровать, раскинув руки и ноги, как морская звезда. — Ох, какая усталость, — бормочет он.
Я сбита с толку как никогда. Но, судя по всему, я не получу ответов ни на один из своих вопросов, поэтому решаю больше не сопротивляться и подыграть им. В конце концов, они же не сажают меня одну в самолет, летящий в неизвестном направлении. Они тоже летят со мной, это должно хоть что-то значить.
Возможно, это небольшое путешествие, которое они хотят мне подарить, потому что тоже заметили, что круги у меня под глазами фиолетовые, как баклажаны, волосы вечно растрепаны, а надеваю я по утрам первую попавшуюся одежду.
— Я не могу узнать место назначения? Мне это нужно, чтобы понять, какие вещи брать. Теплые? Легкие?
Гермес перекатывается на бок и смотрит на меня. — Всего понемногу. Никаких подсказок. Шевели задницей, пока Лиам и Сторми не начали пробовать слишком странные комбинации еды и мы не загремели в больницу на промывание желудка.
Меньше чем через час мой чемодан собран, я даже причесалась и нанесла немного консилера, чтобы мое лицо выглядело менее… Не существует такого негативного прилагательного, которое могло бы в полной мере выразить ту степень отчаяния, в которой я нахожусь.
Как оказалось, папа собрал чемодан Сторм еще вчера вечером, а я ни сном ни духом.
Гермес выходит из дома последним, захлопывая за собой дверь. Он надевает солнцезащитные очки в желтой оправе и кричит: — Paris, nous voilà! [прим. пер.: Париж, мы летим! — по-французски]
Два часа ночи, когда мы приземляемся в Шарль-де-Голль. Парни забронировали рейс из нью-йоркского аэропорта JFK, чтобы обеспечить прямой перелет без пересадок, которые сделали бы путешествие слишком утомительным для Сторми.
Она, впрочем, проспала весь полет, не выказывая никаких признаков дискомфорта. Да и сейчас, пока мы едем на такси из аэропорта в отель, она дремлет на сиденье. Её голова клонится к плечу Гермеса, который без единой жалобы служит ей подушкой.
Сторми полюбила этих парней так же легко, как и Диониса. И хотя она влюблена в Хайдеса, свою запретную любовь, Гермес и Лиам — её абсолютные фавориты. Нетрудно понять, почему. Лиам — это ребенок, запертый во взрослом теле, в хорошем смысле этого слова. У него невинный и наивный, но в то же время забавный взгляд на мир.
А Гермеса невозможно не полюбить с первого взгляда: у него заразительная, почти неисчерпаемая энергия.
Всю дорогу никто не произносит ни слова, пока по радио тихо играет музыка. Когда мы подъезжаем к отелю, Гермес останавливает меня, не давая отстегнуть ремень безопасности.
— Лиам отнесет Сторми в номер, он присмотрит за ней. А нам нужно сначала кое-куда заехать.
В моей голове властно и назойливо звенит тревожный звоночек.
— Задавать вопросы нельзя, да?
Он улыбается. — Быстро учишься, aurore. («Аврора» по-французски).
Все время в полете, когда его не тошнило, Гермес учил французский в Duolingo. Он мало что может сказать, кроме ругательств и парочки рандомных восклицаний, которые вряд ли пригодились бы ему в языковом обмене с парижанами.
Я на прощание целую сестренку в лоб, она сквозь сон бормочет что-то невнятное, и мы смотрим, как они заходят в отель с нашим багажом.
Машина трогается с места, и я узнаю дорогу, по которой она едет, углы, где я гуляла одна, с бывшим парнем, с однокурсниками. Я прекрасно знаю, куда она ведет.
Канал Сен-Мартен.
Который является не только самым известным каналом Парижа.
— Герм, — шепчу я.
Даже я слышу панические нотки в своем голосе.
— Всё будет хорошо. Ты и сама это знаешь. Дай ему шанс.
Дай ему шанс.
Дионису.
Если раньше у меня было смутное, полное надежды подозрение, то теперь это уверенность.
Машина останавливается, и Гермес провожает меня прямо до места встречи. Он быстро сжимает меня в объятиях.
— Я возвращаюсь в отель, но ты в безопасности. Тебе нужно просто идти прямо.
— Хорошо. Увидимся через пару часов, полагаю.
— Конечно.
Я следую его указаниям, хотя время от времени оборачиваюсь, лишь чтобы обнаружить, что он всё еще стоит там. Он провожает меня взглядом, чтобы убедиться, что со мной ничего не случится. Или, возможно, не хочет, чтобы я сбежала в страхе.
Полная луна отражается в черных водах канала, делая сегодняшнюю ночь настолько светлой, что любую деталь вокруг можно разглядеть, не напрягая зрения. Любую деталь, включая тело, лежащее на земле в нескольких метрах от скамейки.
Длинное стройное тело в элегантном бордовом костюме.
Лицо Диониса кажется еще бледнее в серебристом свете луны. И почему-то еще красивее и прекраснее, чем когда-либо.
— И что ты делаешь, валяясь на асфальте? — начинаю я, нарушая тишину этой ночи.
— Хотел, чтобы это было символично.
Звук его голоса. Я думала, что забыла его за последний месяц. Это легкая ласка, которая касается моих волос и вызывает мурашки у основания шеи.
Он воссоздает нашу первую встречу, поэтому я подыгрываю ему: иду и сажусь на скамейку, повернувшись в его сторону.
— Ты ведь в курсе, что ты сумасшедший? — спрашиваю я.
— В курсе. Мой костюм от Dior, а я вот так его порчу…
Я улыбаюсь, хотя с земли он не может этого увидеть.
Словно прочитав мои мысли, он слегка приподнимается, опираясь на локти, и наши взгляды встречаются.
Вот он, этот взгляд. Взгляд, который появляется у Диониса, когда он разрушает возведенную им стену апатии, и его истинные эмоции выходят на поверхность.
— Bonsoir, blondinette [прим. пер.: Добрый вечер, блондиночка]. Полет прошел приятно?
— Да, если не считать Гермеса, чередующего приступы рвоты с ругательствами на французском ради тренировки произношения.
— Как всегда отвратителен.
— Итак, какие у тебя планы на эту ночь?
Он долго изучает меня из-под своих густых ресниц. Снова этот взгляд. Я не могу сдержаться и опять начинаю говорить первая.
— Помнишь, ты говорил, что задаешься вопросом, что подумала бы о тебе та девушка из Парижа, узнав, что ты стал еще хуже, чем в ту ночь, когда она тебя встретила?
Он просто кивает, скованным движением.
— Хочешь узнать?
— Смотря что это — что-то хорошее или плохое, — шутит он, хотя я улавливаю неловкость в его голосе.
Я слегка подаюсь вперед, хоть расстояние между нами всё еще слишком велико. — Она бы подумала, глядя на тебя, что это неправда. Ты не стал еще большей катастрофой, Дионис.
Его брови ползут вверх.
— Может, ты и не взял свою жизнь в руки, ладно, но ты не знаешь, что не стал хуже, потому что не видишь, какой у тебя порой бывает взгляд. Бывают моменты, пусть и редкие, когда твои глаза загораются. В них нет той апатии и равнодушия, к которым, как ты говоришь, ты привык: твой взгляд полон нежности и веселья, когда ты говоришь с моей сестрой, он был осторожным и робким, когда ты представился моей маме. И это тот самый взгляд, которым ты смотришь на меня каждый божий раз, и который я слишком долго не замечала. Я думала, что это обман, но на самом деле это глаза, полные желания и нежности.
Дионис приоткрывает рот от изумления.
— Ты не тот человек, которым себя считаешь, — заключаю я. — А самое прекрасное в том, что ты даже не представляешь, каким человеком мог бы стать.
После нескольких минут колебаний и слабой улыбки он отвечает: — Я пытаюсь это понять, шаг за шагом.
— «Шаг за шагом» привело тебя сюда, на другой континент?
Он качает головой, опуская её, возможно, чтобы скрыть еще одну улыбку. — Иногда я бываю драматичным. Я всё-таки Лайвли.
Я не совсем понимаю, что он имеет в виду под этим сравнением; судя по всему, я знакома лишь с очень малой частью их огромной семьи. Но я слышала кое-какие рассказы от Лиама и Гермеса, и, признаюсь, мне любопытно.
— Что ты делал весь последний месяц? — спрашиваю я.
— Пытался понять, могу ли я стать лучше, для себя и для тех, кто меня окружает. И для тебя в том числе. Я пил, да, признаю. Говорил с матерью — больше, чем когда-либо, даже до того, как проблемы начали захлестывать меня с головой. И еще, вообще-то, я много разговаривал со Сторми.
— О чем вы говорили?
— О тебе.
— Обо мне?
— О том, как стать кем-то, кто достоин быть рядом с тобой, — шепчет он. — Как друг или кто-то больше, неважно. Хотя предупреждаю: Сторм хочет, чтобы мы поженились.
Я стараюсь не показывать никаких эмоций. — И ты понял что-то новое, чем тебе хочется со мной поделиться?
Дионис устраивается поудобнее, садясь и вытягивая перед собой ноги, скрещенные в лодыжках.
— Я понял, что хочу попытаться, даже если мысль о неудаче приводит меня в ужас, заставляет ладони потеть, а сердце — бешено колотиться. Понял, что не хочу быть тем человеком, о котором ты никогда не знаешь, говорит ли он правду, потому что слишком пьян. Или о котором ты никогда не знаешь, вспомнит ли он то, что вы пережили вместе, потому что он был не в себе.
То же место, то же время, тот же город и те же люди. Но между нами нечто совершенно иное. В нем и во мне.
— Каждый видит полдень у своей двери, я прав? — продолжает он более мягко. — Я не хочу больше ходить к чужим дверям, чтобы увидеть ясное небо и яркое солнце. Я хочу, чтобы так было и у моей. Я больше не хочу выглядывать наружу и видеть серые, тусклые тучи. Я тоже хочу видеть вашу перспективу. Не знаю, сколько времени мне понадобится, и уверен, что будут срывы и тяжелые моменты. Я не могу обещать тебе, что всегда буду лучшей версией себя, более того, я наверняка еще не раз достигну дна, прежде чем всплыть. Но я могу заверить тебя, что Сторми никогда не увидит моей самой уродливой стороны, а ты…
— А я — да, — перебиваю его я. — Я хочу её видеть и хочу быть рядом. Я не могу тебя исцелить, никто из нас не может, но мы можем тебя поддержать — так, как ты никогда нам не позволял.
Его глаза застилает пелена слез, которые он изо всех сил сдерживает.
— А что делала ты в этот месяц?
— Думала о тебе, — признаюсь я.
— Значит, напряжение, между нами, мне не приснилось.
Я театрально фыркаю, лишь бы скрыть смущение. — Притормози, давай начнем с того, что будем друзьями.
Тело Ниса скользит вперед, сокращая расстояние, между нами, пока он не оказывается у подножия скамейки, откинув голову назад, чтобы смотреть мне в лицо.
— «Друзьями», которые целуются, ты имеешь в виду?
Я сдерживаю смешок. — Нет!
— «Друзьями», которые смотрят друг на друга так, как я сейчас смотрю на тебя?
Его взгляд настолько пронзителен, что я чувствую, как вспыхиваю. И как бы я ни пыталась от него скрыться, он притягивает меня как магнит. Дионис не просто смотрит на меня — он ласкает каждую часть меня глазами.
Чувствую, что мне не хватает воздуха, и молюсь, чтобы он этого не заметил.
В конце концов, я киваю. — Друзьями.
Он кривит губы, взвешивая мои слова. Затем вытягивает мизинец и протягивает его мне. — «Друзьями», значит.
— Друзьями, — подтверждаю я.
Я уже ненавижу это слово.
Я сцепляю свой мизинец с его, но в момент соприкосновения Нис вкладывает всю свою силу и притягивает меня к себе. Другой рукой он хватает меня за затылок, приближая ровно настолько, чтобы врезаться губами в мои. Еще один поцелуй, который он украл обманом.
Такой же сумбурный, как и первый, но более нежный, направляемый лаской, от которой у меня подкашиваются ноги и возникает желание, чтобы он отстранился лишь ради того, чтобы сказать, что тоже терпеть не может слово «друг» и что я могу забрать его обратно.
Он отрывается первым, замирая в нескольких миллиметрах от моих губ. Я чувствую его дыхание — оно не пахнет алкоголем, как в прошлый раз — теплое и нежное на моей коже.
— Извини, мне нравится целовать друзей.
— Всех?
— Non, juste toi [прим. пер.: Нет, только тебя — по-французски].
— И что теперь будем делать?
Его язык показывается, чтобы облизать губы, в то время как его глаза продолжают смотреть на мои, словно он хочет их сожрать.
— Хочу замкнуть круг. Я снова ложусь, а ты остаешься сидеть здесь. На рассвете мы сделаем то, на что у меня не хватило смелости почти четыре года назад. Я встану, и мы вместе вернемся в отель.
Наши мизинцы всё еще сцеплены. Его рука всё еще замерла в моих волосах. Как раз в тот момент, когда я это замечаю, он позволяет ей скользнуть сквозь мои длинные пряди, поглаживая их, пока контакт не прерывается.
— Мне нравится эта идея, — говорю я ему.
— Да?
Я мычу в знак согласия.
Впервые я чувствую, что пьяна именно я. Опьянена этим моментом, его поцелуем, его запахом и тем, как он на меня смотрит. Опьянена тем крошечным проблеском в его глазах, который я всегда замечала, надеясь, что он продлится чуть дольше, и каждый раз ожидая его возвращения.
С неохотой мы отдаляемся друг от друга. Нис снова ложится на землю, проклиная свой дорогой костюм, а я сворачиваюсь калачиком на скамейке. Идеальная имитация той ночи.
Мы говорим часами. Смеемся. И наслаждаемся тишиной тоже. Мы слишком много раз повторяем слово «друзья», пока оно не начинает звучать неправильно для нас обоих.
Но кое-что всё же меняется.
На рассвете, когда солнце приходит на смену луне и начинает освещать небо над Парижем, он встает первым. Проводит руками по ткани костюма, стряхивая грязь.
Затем он останавливается передо мной, протягивая руку ладонью вверх, ожидая мою.
Я хватаю её, и мы вместе идем к отелю.