ДИОНИС
Дионис стирает границы между человеком и богом, между мужским и женским, между жизнью и смертью, между личностью и коллективом. Он — бог радикальной трансформации.
Дионис
Два самых страшных врага человека — это «последние разы» и «почти». То, что мы потеряли, и то, что могли бы иметь, будь мы чуточку внимательнее.
Ты никогда не знаешь, какой момент с человеком станет последним. Не можешь знать наверняка, какое воспоминание, созданное с ним, окажется финальным. По крайней мере, пока не потеряешь его.
Ты не знаешь, когда сообщение станет последним, которое ты получишь, пока ваш чат не опустеет и никто из вас больше ничего не напишет. Ты не знаешь, когда завершаешь ваш последний телефонный звонок. Не знаешь, когда смех звучит в последний раз и им нужно насладиться сполна, когда объятие должно продлиться на пару секунд дольше, потому что другого уже не будет, когда «пока» — это не до свидания, а прощай.
Мы живем настоящим, уверенные в том, что будущее гарантировано. А когда будущее вырывают у нас из рук, мы остаемся беспомощными, не веря, что принимали его как должное.
Здесь в игру вступают «почти». Все те ситуации, когда мы почти начали действовать, почти сделали или сказали правильную вещь, которая избавила бы нас от одного из наших «последних разов». Как много всего пошло бы иначе, если бы мы превратили «почти» в уверенность?
Мое самое большое сожаление — это те разы, когда я почти позвонил отцу, чтобы извиниться и сказать, что хочу вернуться в семью. Если бы я это сделал, я бы не потерял столько месяцев с ним. Но, с другой стороны, откуда мне было знать? Я никогда не думал, что потеряю его так скоро. Никогда не думал, что это будет последняя возможность создать с ним воспоминания. Мой последний раз.
Этим утром мы едем с опущенными стеклами. Черный внедорожник мамы мчится по Пасифик-Кост-Хайвей, самой знаменитой и красивой панорамной прибрежной дороге Калифорнии. Мы выехали из дома в Хаф-Мун-Бэй и направились на юг, в Санта-Круз.
Волны составляют нам компанию: прозрачно-голубые просторы, окаймляющие золотистый песок. Посейдон высунул голову из окна, полной грудью вдыхая океанский воздух, который для него как живительная влага. Зевс то и дело одергивает его, заставляя сесть в машине нормально.
Мы все здесь: Тейя за рулем, я на пассажирском сиденье, а сзади — Лиззи, Арес, Зевс и Поси.
Всё именно так, как я себе и представлял, благодаря небольшому толчку от Сторми на похоронах её матери. Она спросила меня, что будет после смерти, и где, по моему мнению, сейчас мой отец.
Это было легко и инстинктивно.
Когда Арес выслушал меня, а затем убежал, он тоже понял, что мне это было нужно, чтобы двигаться дальше. Мне нужно было заполнить ту пустоту, тот долгий период, который я чувствовал по отношению к папе. Те месяцы, слишком многие, без воспоминаний, без человека, которого я вскоре после этого потерял.
Пока они стояли перед могилой папы, я стоял перед двумя могилами. Могилой моего отца и могилой тех слишком многих месяцев, что я провел вдали от него.
И, возможно, для кого-то такие моменты, как сегодняшний, не имеют такого значения, ведь папы здесь на самом деле нет. Но для меня… для меня он находится везде, где звучит музыка. Его любимая музыка.
Я чувствую его, прямо сейчас, с нами, он подпевает. И это не вина вина, и не помутнение моего рассудка. Клянусь.
Мама подключила свой телефон к радио и включила плейлист, который папа всегда слушал в машине или дома, по любому поводу. В поездках, во время коротких вылазок, чтобы отвезти нас в школу или за продуктами, пока он мыл посуду, готовил или убирался.
Все его любимые песни в одном плейлисте, который ему никогда не надоедало слушать.
Первая в списке — Creep группы Radiohead. В моей голове это почти символический жест. Всё начинается с его самой большой любви — Тейи. Первая песня, которую он решил добавить в список, — та, что олицетворяет его отношения с ней.
Затем настает очередь Should I Stay or Should I Go группы The Clash. Арес выдает такое представление, что, сиди он на пассажирском сиденье, наша мать точно вылетела бы с дороги. Это была песня, которую он включал на полную громкость по утрам, будя весь коридор общежития в Йеле. Но это также была песня, из-за которой он ссорился с Хелл Фокс, соседкой по комнате, и которая каким-то образом их сблизила.
Hey Jude группы The Beatles пробивает Посейдона на слезу, хоть он и улыбается от уха до уха.
Мы едем час туда и еще час обратно. Подпеваем всем песням подряд, спорим из-за всякой фигни (например, из-за того, что у Ареса слишком размашистая хореография для тесного салона машины), смеемся, умиляемся, а еще — наслаждаемся усталым, ностальгическим молчанием.
Это одно из самых прекрасных утр в моей жизни, даже если папы нет с нами, и его отсутствие отдается эхом в тишине между только что закончившейся песней и той, что вот-вот начнется.
Когда мама паркуется на подъездной дорожке к дому и ставит машину на ручник, никто из нас не двигается. Ни один ремень не отстегнут. В салоне витает ностальгия — но светлая, смешанная с отголосками песен, которые мы напевали и орали во всю глотку. Мы словно опутаны чарами, которые рассеются, как только мы выйдем из машины.
— Это было прекрасно, — бормочет мама, откинувшись на сиденье с ослепительной улыбкой.
— Потому что тебе не прилетало локтями от танцующего сзади Ареса, — бурчит Зевс.
— Да пошел ты, заноза в заднице! — огрызается тот.
Посейдон хихикает — он единственный, кто смеется над неудачными выпадами Ареса.
— И на этом момент семейной идиллии и покоя подошел к концу, — вздыхая, комментирует мама. Она поглядывает на задние сиденья, где Арес продолжает ерзать, чтобы достать Зевса, Лиззи пытается вклиниться между ними, чтобы их успокоить, а Посейдон смеется, снимая каждую секунду этой возни на видео.
Мы с мамой переглядываемся. Последняя понимающая улыбка, прежде чем она включает режим родителя.
Она громко хлопает в ладоши. — Так, всё, на выход, черт возьми. Я от вас всех устала. Вон из машины, и чтобы я вас не видела ближайшие двадцать четыре часа, мне нужен перерыв.
Мы тихонько посмеиваемся, и когда я отстегиваю ремень, рука Лиззи ложится мне на плечо. — Можешь подождать минутку?
Она всегда была моим слабым местом в этой семье. Это не просто предпочтение среди братьев и сестер, моя душа и её — самые родственные.
Оставшись вдвоем, она хлопает по свободному месту рядом с собой, где сидел Арес. Я быстро выхожу и пересаживаюсь к ней.
Мы устраиваемся поудобнее, склонив головы так, чтобы они опирались друг на друга.
Я знаю, что она попросила меня остаться только для того, чтобы побыть вдвоем, еще немного. Ей нечего мне сказать, я слишком хорошо её знаю.
Зато у меня на самом деле есть что ей сказать. — Я должен открыть тебе секрет, — шепчу я.
— Окей. А почему ты шепчешь?
— Потому что это смущает.
— О, значит, что-то сентиментальное.
— В яблочко.
Она слегка ерзает. Лиззи — безнадежный романтик, влюбленная в саму любовь во всех её проявлениях. Проблема в том, что мир с трудом дает ей то, чего она заслуживает.
— Когда я был во Франции, я часто звонил тебе по вечерам с разных номеров, которые потом отключал. Я хотел услышать твой голос, даже если он говорил только «алло» и «там есть кто-нибудь?». И каждый божий раз меня накрывало такой сильной волной тоски, что казалось, я умираю изнутри.
Её рука ложится поверх моих, сложенных на груди. — Я знала.
— Знала?
— Знала, что это ты, конечно. Иначе зачем бы мне вообще отвечать? Это был регулярный ритуал, как минимум два раза в неделю. Для меня было очевидно, что это ты, хоть поначалу я и не хотела в это верить.
Вот это действительно лишает меня дара речи. — Если ты знала, что это я… почему ты отвечала?
Лиззи хихикает и легонько бодает меня головой. — Тебя удивляет, что твоя любимая сестра любила тебя и скучала по тебе?
— Ну… я же бросил вас. Я думал, ты злишься на меня, что вы все на меня злитесь, и даже слышать мое имя не хотите.
— Конечно, мы были в бешенстве, — подтверждает она. — Но мы никогда не переставали любить тебя и надеяться, что ты вернешься. Для нас ты не был той ошибкой, которую совершил в то время. Ты был всем тем остальным временем, которое провел рядом с нами, и это значило в тысячу раз больше.
Блять, я могу расплакаться в любую секунду. Если вспомнить все те ночи, когда я чувствовал себя одиноким в Париже и убеждал себя, что моя семья меня ненавидит… В то время как на самом деле они просто ждали, когда я вернусь.
— Если начнешь плакать, предупреди, я сниму видео, чтобы показать остальным.
— Кретинка.
— Больше никогда не уходи.
Внезапное возвращение к серьезности возвращает и меня к главной теме.
— Я остаюсь здесь.
— И… Дори?
— М-м-м?
— Я горжусь тем путем, который ты начал.
— И подумать только, понадобилась десятилетняя девочка, чтобы придать мне смелости…
— Обожаю Сторми.
Мы все её обожаем. Эта малышка особенная, один из самых невероятных людей, которых я когда-либо встречал. За восемь месяцев она научила меня большему, чем любой другой человек за двадцать с лишним лет.
В данный момент она находится в доме, перед которым мы припарковались. Мы принимаем их с Рори у себя на неделю, здесь, в Калифорнии. Отчасти потому, что Сторм здесь никогда не была, а отчасти потому, что я хотел показать Авроре, где я вырос. Я хотел, чтобы она увидела место, где жила самая здоровая и счастливая часть меня.
Сегодняшний план таков: мама и остальные ведут Сторми на пляж, где она надеется посмотреть, как Посейдон занимается серфингом, и, может быть, самой этому научиться. Это предлог, чтобы оставить дом в полном распоряжении нас с Авророй и позволить мне осуществить свою небольшую программу: романтический обед.
Ситуация между нами… специфическая. Впрочем, мы и познакомились при весьма специфических обстоятельствах, а затем встретились снова в еще более нестандартной ситуации.
Мы продолжаем называть друг друга друзьями, хотя уже ясно, что мы оба ненавидим это определение. Мы просто соревнуемся, кто продержится дольше, отчасти потому, что это забавно, а отчасти потому, что мы немного боимся сделать этот шаг.
Я боюсь, что со мной будет слишком тяжело и я в итоге причиню ей боль. А она боится, что не сможет со мной справиться и ранит меня.
Должен признать, это почти нелепо.
Мы друзья, но время от времени я краду у нее поцелуй, и случается так, что я приглашаю её на романтический обед при свете солнца, ярко сияющего в небе. Так же, как случается, что наши руки находят друг друга и крепко сплетаются, или что в переполненной комнате наши взгляды неизменно сталкиваются, сводя на нет всё, что происходит вокруг нас.
У входа в дом Сторми уже готова и полна энтузиазма. Она дергает Посейдона за шорты-бермуды, умоляя посадить её на доску и дать прокатиться на парочке волн.
Как только она видит меня, то забывает о моем брате и бежит ко мне. — Рори ждет тебя там, смотри не испорти всё и делай то, что должен!
Её угрожающий тон сбивает меня с толку. — Что ты имеешь в виду, малявка?
— Мы все устали смотреть, как вы играете в друзей. Завоюй её, и покончим с этим!
— Подписываюсь, — бормочет Зевс, проходя мимо меня.
Арес идет прямо за ним. — Тоже «подписываюсь», кончай уже быть мудаком. — Он тут же поворачивается к Сторми. — Слово «мудак» ты услышала от кузена Аполлона, имей в виду.
Она кивает, закатывая глаза. — Да, да, как и все остальные маты, которые вырываются у вас при мне.
Мы с Аресом обмениваемся понимающим ударом кулачками.
Когда все, наконец, уходят, я делаю глубокий вдох и одергиваю пиджак своего костюма.
— Où es-tu, blondinette? [прим. пер.: Где ты, блондиночка? — по-французски], — напеваю я, направляясь в гостиную.
Она не отвечает, но я слышу, как что-то шевелится.
А вот и она.
Она лежит на диване, скрестив босые ноги. Светлые волосы заколоты крабиком, несколько прядей падают вперед, выбиваясь из-под контроля. Её тело облачено в длинное белое платье в лиловый цветочек, а разрез сбоку обнажает ногу.
Судя по тому, как она мне улыбается, у меня, должно быть, самое идиотское выражение лица на Земле. Она встает — медленными, элегантными движениями, а я остаюсь стоять неподвижно, ожидая, когда она подойдет. Абсолютно неподвижно, поглощенный любованием каждой деталью её фигуры.
— Доброе утро, — здоровается она.
Я беру её за руку, заставляя покружиться вокруг своей оси. Как только она завершает оборот, я подношу тыльную сторону её ладони к губам и оставляю на ней нежный поцелуй. — Друзья ведь говорят другим друзьям, что они захватывающе красивы, верно?
— Думаю, ты можешь мне это сказать, да.
— Ты чего? Это я побуждал тебя сказать это мне.
Я отпускаю её и указываю на свой синий костюм с белой рубашкой под ним. Аврора хихикает, качая головой.
— К чему этот обед наедине? — Она отвлекается и начинает принюхиваться. — Как вкусно пахнет.
Надеюсь, на вкус будет так же хорошо. Я целых два часа висел на видеозвонке с Аполлоном; он руководил приготовлением лазаньи и десерта, шаг за шагом, в то время как мои братья просто сидели и наблюдали.
Я беру её за руку и веду на кухню, где аромат становится еще интенсивнее. Проверяю духовку, в которой всё еще печется лазанья: я попросил Сторми включить духовку — противень уже был на месте — пока я был в дороге. Должно остаться не так много времени, но она еще не готова. Что, на самом деле, просто идеально.
— Боже, выглядит потрясающе, — хнычет Рори.
— Но время есть еще не пришло.
Она смотрит на меня, изогнув бровь.
Всё еще сплетя свои пальцы с её, я веду её в столовую, прилегающую к гостиной. Мы отодвинули деревянный стол в сторону, чтобы освободить место перед французским окном. Белые шторы раздвинуты, чтобы солнечный свет проникал сквозь стекла, создавая естественное освещение.
Рори замечает музыкальный центр только тогда, когда я подхожу к нему, чтобы его включить. Он принадлежал папе.
— Что ты делаешь?
— А что делают под музыку? Танцуют.
— Я не умею танцевать, Дионсус.
Я притягиваю её к себе, когда она пытается отстраниться. — Тебе нужно просто следовать за мной.
— Я серьезно: я нескоординированная, неуклюжая и совсем не элегантная. Я в итоге оттопчу тебе ноги.
Я хмурюсь. — Тебе лучше этого не делать, эти туфли…
Она фыркает, слегка толкая меня. — Ты невыносим.
Я снова приближаюсь к ней и направляю её в самую простую позицию из существующих. — Тебе нужно делать только так, смотри, — бормочу я, сцепляя её руки у себя на шее. — А мне нужно делать только так… — продолжаю я, кладя свои руки ей на талию.
Рори приподнимает голову, глядя на меня из-под ресниц. — Звучит не слишком сложно.
— Это проще простого.
Фоновая песня звучит тихо, но за ритмом легко следовать. Это Can’t Help Falling in Love Элвиса. Я двигаюсь в такт, подталкивая тело Рори повторять за мной. Время от времени её ноги сбиваются с шага, она заливается румянцем, а я улыбаюсь ей, чтобы дать понять, что всё в порядке.
Она обретает уверенность, когда та же самая песня начинается во второй раз. Я чувствую, как её мышцы расслабляются под моими пальцами, а её движения становятся более плавными. До тех пор, пока она не прислоняется головой к моей груди в интимном, полном нежности жесте.
— Нис?
— Ты собираешься сказать мне, что наконец-то чувствуешь напряжение, между нами.
Она смеется.
— Я никогда не перестану пытаться, — отвечаю я, пока у нее вырывается вздох.
Я позволяю своим рукам скользнуть выше её бедер, вдоль всей длины спины.
— Что ты хотела мне сказать, blondinette?
— Хотела сказать, что перед отъездом в Калифорнию Герм дал мне коробку презервативов.
Я сдерживаю смешок, хотя во мне преобладает желание позвонить ему и спросить, какие у него, блять, проблемы. Уже много лет этот парень мнит себя ходячим автоматом по выдаче презервативов.
Я успокаиваю её: — Это нормально. Он со всеми так делает.
— А, понятно. Потому что не думаю, что двум друзьям они понадобятся, верно?
Боже, как же я ненавижу это слово.
— Нет, не думаю.
— И двое друзей не стали бы танцевать так, как мы сейчас, — добавляет она.
— Нет, и правда не стали бы. — Я опускаю лицо, чтобы вдохнуть аромат её волос. Я медлю чуть дольше, чем нужно, и, сам не знаю как, в итоге оставляю поцелуй на её виске. — И если бы ты отодвинулась самую малость… я бы мог показать тебе, как двум друзьям целоваться не следует.
Она подавляет смешок, уткнувшись мне в грудь. Её руки начинают играть с волосами у меня на затылке; затем она пропускает пряди сквозь пальцы, сжимая их с нежностью, но в то же время с такой собственнической хваткой, какой я у нее никогда раньше не замечал.
Мы перестаем танцевать, хотя музыка всё еще играет.
В этот же миг Рори отстраняется от моей груди и поднимает лицо. Кончики наших носов соприкасаются. В том положении, в котором мы замерли, солнце падает на нее справа, заливая её фигуру золотистым светом. Её светлые волосы кажутся эфирными. Она кажется нереальной.
Как раз в тот момент, когда я решаюсь поцеловать её, она поворачивает голову к французскому окну. Огромная улыбка расцветает на её лице, когда она соединяет все точки воедино, и картина обретает окончательную форму.
— Chacun voit midi à sa porte, — шепчет она.
Каждый видит полдень у своей двери.
Больше ничего не добавляя, она поворачивается ко мне, приподнимается на цыпочках и целует меня первой. Этот жест застает меня врасплох настолько, что я замираю как вкопанный. Не могу сразу же ответить на него.
Я сильно зажмуриваюсь, а затем приоткрываю её губы, чтобы действительно показать ей, как два друга не целуются. Крепко сжимаю её в объятиях, прижимая к себе так, словно хочу сделать её частью самого себя.
Я отрываюсь лишь для того, чтобы прошептать прямо в её губы: — Я никогда не хотел быть твоим другом.
— Я тоже, — признается она.
— Я пытался, но… мне было невозможно не влюбиться в тебя. Ты словно создана специально для того, чтобы я тебя любил, — тяжело дыша говорю я, всё еще опьяненный поцелуем и этим моментом.
Она едва заметно улыбается — возможно, из-за моего признания, а возможно, потому, что песня Элвиса продолжает играть на повторе и чертовски точно подходит к тому, что я ей сказал.
— Тогда продолжай меня целовать и давай перестанем быть друзьями, — приказывает она.
И мы так и остаемся стоять и целоваться возле нашего окна, выходящего на полдень.