АРИОН
Ледяная вода обжигает ноздри, пронзает кости насквозь, когда очередная волна утягивает меня на глубину. Когда она безжалостно, скручивающим и калечащим усилием ломает мои крылья. Я игнорирую это. Боль. Панику.
Я игнорирую всё, чтобы найти её.
Зефира была уже наполовину без сознания, когда волна врезалась в нас, когда река затопила залу и вышвырнула наружу. Она пошла ко дну первой. Она не трансформировалась. Её бледные ноги беспомощно дёргались, ногти скребли по воде в попытках нащупать опору. Неуклюжие, хаотичные движения. Без своего хвоста она словно вообще не умела плавать. Словно сейчас утонет. А без нашей связи, без возможности увидеть серебряный шнур, я не могу её отыскать.
Я рассекаю воду. Считаю про себя до ста, до тысячи, до двух тысяч. Ничто за последние недели — за последние двадцать лет — не имело такого значения, как это. Найти Зефиру. Спасти Зефиру. Я умираю, но, если наша связь исчезла, у неё всё ещё может быть шанс. Ей не обязательно погибать вместе со мной. Я улавливаю проблеск розового цвета в подводном течении и реагирую мгновенно. Зефира всё ещё бьётся, её голубые глаза широко распахнуты от ужаса, пока вода бурлит вокруг её тела, утягивая всё глубже. Она пытается вырваться из этих объятий, но стихия не отпускает.
Она тонет.
С рычанием я рвусь вперёд, мышцы напрягаются, а крылья борются с течением. Больше нет боли. Есть только Зефира. И если то, что я стал чернокнижником, привело меня к этому — подарило мне способность игнорировать агонию внутри ради борьбы за неё, — оно того стоило. Каждое мгновение. Каждая секунда. Моя розововолосая русалка тонет, но я близко. Уже достаточно близко, чтобы перехватить её пальцы. Её взгляд сталкивается с моим, и пузырьки воздуха вырываются с её губ вместе с безмолвным криком. Она не может говорить в этих водах. Не может дышать в них.
Впрочем, как и я, но мне не привыкать.
Я перехватываю Зефиру за талию, прижимая к себе, пока крылья мощными толчками выносят нас к поверхности. Встречные течения бьются за добычу. Они обвивают наши лодыжки, наши горла. Кристальная синева над головой бурлит сильнее, ускоряясь вокруг нас. Зефира кружится в моих руках, её бледные ноги слабо бьются в глубине. Розовые волосы путаются в потоках, хлещут меня по лицу, пока мои крылья наконец не пробивают поверхность. Пока они с яростной жестокостью не врезаются в открытый воздух. Спасибо грёбаным богам. Лопатки кричат от адской боли под гнетом истерзанного давления, но мне плевать. Крылья раскрываются шире, взмахивают выше, пока нас полностью не выдёргивает из воды. Вверх, в воздух. Мы летим. Мы свободны.
Зефира цепляется за мою шею, из её горла наконец вырывается слабый стон, но я слишком слаб. Слишком истощён. Слишком избит. Я умираю. Я не могу нести её. Я едва могу удержать самого себя. Крылья напрягаются из последних сил, но их не хватает.
Мы летим лишь несколько секунд, прежде чем рухнуть.
Прежде чем со всего размаха впечататься в жёсткую насыпь.
Зефира кашляет, с трудом выталкивая воду из лёгких и опираясь ладонями о землю. Мокрые волосы липнут к щекам, к шее. Она смахивает их с лица.
— Что это было? — Её слова обжигают хриплым выдохом. — Что произошло? Там была дверь… Арион, клянусь, я открыла дверь.
Я понятия не имею, о чём она говорит. Я вообще не понимаю ничего из того, что она твердит с тех пор, как начала лепетать о голосах, бормоча себе под нос так тихо, что никто из нас не мог расслышать.
— Там была приливная волна. Река затопила комнату…
— Да я не про волну! — Она резко поднимается на колени. — Я говорю про темноту, про призраков и про дверь!
Призраки.
Теперь ей уже видятся призраки.
— Зефира, — произношу я с сомнением, протягивая ей руку и помогая подняться на ноги. — Я не понимаю.
Её брови сдвигаются, а в сузившихся глазах мелькает обида. Она качает головой:
— Я не сумасшедшая. Я не… Я не блять сумасшедшая! — Она выкрикивает эти слова так громко, что, мне кажется, их слышит вся впадина. Однако этот крик обращен не ко мне. Она разворачивается, крича в сторону замка вдали. Далеко-далеко на горизонте. — Ты не сделаешь меня грёбаной безумицей! — Затем, повернувшись ко мне, она выдыхает: — Арион, это правда не так. Клянусь, я видела то, что видела.
И убеждённость в её взгляде слишком сильна, чтобы её игнорировать. Она свято верит, что видела призраков, открыла дверь и слышала голоса, и я не собираюсь с ней спорить. Мы прошли через слишком многое. Она прошла через слишком многое.
— Я знаю. Я верю тебе.
При этих словах она буквально врастает в меня, утыкаясь головой в мою грудь и обвивая меня руками. Её дыхание со свистом вырывается сквозь губы. И я держу её. Держу, потому что скоро больше не смогу этого сделать. Держу, потому что мои мышцы сводит судорогой, кости наливаются свинцом, а внутри меня живёт то — огромная, невозможная часть меня, — что любит её.
Я люблю Зефиру из Силь.
Я умираю.
— Если вы двое не против приберечь это искрящее сексуальное напряжение на потом, — раздаётся в паре дюймов от нас задыхающийся голос Гавриала, — у нас тут есть дерьмо, с которым надо разобраться прямо сейчас. — Он указывает на бурлящий водоворот, но когда мы все оборачиваемся — Веспер и Амайя как раз поднимаются кучей чуть позади нас, — вода исчезает. Между одним морганием и следующим она просто… испаряется.
— Что? — выдыхает Зефира, а Веспер одновременно с ней шепчет: — Что с нами происходит?
Мне остаётся только согласиться с обоими. Для чего бы ни была предназначена та комната… она явно не хотела нашего присутствия. И я не уверен, что у нас есть способ вернуться. Не уверен, что кто-то вообще захочет возвращаться. Веспер и Амайя с трудом расцепляются, ноги Веспер тоже остаются в человеческой форме, пока Гавриаль поднимает свой меч. Он шипит, едва коснувшись его, и клинок разлетается на куски. От него идёт дым — но не от пламени, а от разъедающего льда.
Зефира потрясенно смотрит на обломки оружия:
— Нет. Нет, это не имеет смысла. Мы нашли тот проход. Там была река, призраки и… и я открыла ещё одну дверь.
— Призраки? — переспрашивает Амайя. — Что ты вообще несёшь?
Зефира резко разворачивается к принцессе:
— Вы их не видели?!
Амайя медленно качает головой, растерянная не меньше остальных.
Я не хочу, чтобы Зефира поддавалась панике — продолжала паниковать, — поэтому произношу:
— Давайте просто разберёмся, что тут происходит. Может, мы сможем перегруппироваться на корабле… — Мои слова затихают, когда я поворачиваюсь к кораблю и внезапно, с пугающей отчётливостью осознаю…
Мы стоим вовсе не на насыпи.
Мы стоим на ступени.
Я сжимаю челюсти, когда вглядываюсь в невозможное. Приливная волна, должно быть, раскопала впадину, обнажив то, что веками оставалось погребено под толщей воды. Морское дно очистилось, осадок улёгся, а корабль и замок… волны унесли нас так далеко, что они кажутся лишь блёклыми силуэтами на горизонте. А прямо перед нами — город.
Купола руин из мерцающего белого гранита и бирюзового стекла вздымаются гигантской спиралью в самом центре впадины. Плети морских водорослей обвивают массивные ребристые колонны; растения древние, но изумрудно-зелёные. Живые. Дорожки морского дна петляют между зданиями, окаймленные с обеих сторон зеркальными жеодами и пастельно-розовыми лилиями, а по центру тянутся глубокие мощёные дороги.
Всё здесь первозданно.
Всё здесь идеально.
И я знаю — так же твёрдо, как знаю собственное имя, — что это за город. Я провёл достаточно времени, изучая его хроники. Мы потратили достаточно сил, разыскивая его. Это должно было быть невозможным, но это не так.
Абиссис.
— Мы нашли его, — шёпотом произносит Зефира. — Я не могу поверить, что мы нашли его.
Она устремляется вверх по ступеням, к цилиндрическому зданию над нами. Амайя поворачивается к уцелевшим солдатам и приказывает им рассредоточиться, обыскать как можно больше построек на предмет сокровищ.
— Нет. — Зефира резко качает головой, замирая в нескольких шагах от вершины, и оборачивается. — У нас нет времени. Колдун не отстанет — стражники уже предупредили его. Он знает, что мы здесь. Мы не можем рисковать и разделяться — не тогда, когда нам, возможно, придется бежать в любую секунду.
Амайя наклоняет голову со своей привычной кошачьей грацией, медленно моргая:
— Мы найдём время. — Пауза. — Я не боюсь твоего колдуна.
Зефира хмурится:
— Вот это… это действительно редкостная глупость. Его замок уже забрал часть твоей команды. Ты хочешь, чтобы он забрал остальных?
В глазах Амайи вспыхивают молнии, и она говорит с пугающей уверенностью:
— Не заберёт. — Без лишних слов она кивает своим солдатам, и те мгновенно рассыпаются, ныряя в ближайшие к нам здания. Зефира хмуро смотрит им вслед, а затем, закатив глаза, продолжает подъём по лестнице.
— Дерьмо. — Игнорируя остальных, Гавриал во все глаза смотрит на горизонт. — Грёбаная жесть.
Вместе мы завороженно смотрим на здание перед нами, на раскинувшийся вокруг город, пока мои глаза не начинают слезиться оттого, что я забываю моргать. Сколько бы я ни смотрел, этого мало. Абиссис. Древняя утопия, которую никто никогда не находил. А мы нашли. Зефира и я — мы сделали это.
— Тебе действительно стоит на это взглянуть, чернокнижник, — зовёт сверху Зефира, не в силах сдержать эмоций. Раздражение в её голосе исчезло, сменившись абсолютным, чистым благоговением. Всего на миг. На один единственный, блаженный миг. Потому что мы сделали это — мы нашли этот грёбаный Абиссис.
Мы должны быть совсем близко к сердцу Мортема.
Я взбегаю по хрустальной лестнице, пока не равняюсь с ней на площадке. Мои крылья без труда проходят в широкий дверной проём — несомненно, благодаря статуе справа от того, что кажется древним храмом для поклонения. Сам Мортем возвышается на точёной колонне; его крылатая фигура настолько огромна, что массивные пернатые тени ложатся на семь жертвенных столов. Бронзовые монеты усыпают их поверхность. Палочки благовоний испускают тонкие струйки застоявшегося дыма. На нас смотрит череп — этот, к счастью, совершенно безмолвный.
— Такое чувство, будто здесь всё застыло во времени, — произношу я.
— Да, — соглашается Зефира; в её глазах стоят слёзы, а на красивом лице играет широкая улыбка. Она указывает на огромную мозаичную фреску на стене. — Смотри. Абиссис был утопией не только для русалок. Я знала это. Он знал это. — Её голос срывается на радостный всхлип, и я прослеживаю за её взглядом, рассматривая искусно вырезанные плитки фрески. Русалки-мерроу из расколотого стекла плывут бок о бок с людьми из самоцветов. Они идут по пастельному городу рука об руку. Русалка целует человеческую женщину перед огромным колизеем, а водяной переплетает хвост с маленьким человеческим ребёнком. Они выглядят счастливыми, абсолютно каждый персонаж на этой фреске. Сам город искрится невообразимой жизнью.
— Зефира, — зовёт Веспер. — Вила.
Серебряная сирена стоит перед статуей русалки из слоновой кости в коралловой короне, плывущей сквозь каменные волны. Что интересно, вокруг неё тоже полукругом расставлены семь столов, но подношения на них другие. Пригоршня чёрного жемчуга наполняет серебряный кувшин, рядом мерно тикают карманные часы, а из розовой вазы цветут чистейшие белые розы.
— Это богиня, — говорит мне Зефира, и её бирюзовые глаза искрятся. Она хватает меня за руку и тянет вперёд, заставляя рассмотреть статую ближе. — Арион, я же говорила тебе, что она настоящая. Теперь у нас есть доказательство.
Я не могу с этим спорить. И не хочу спорить с ней. Зефира в этом месте стала похожа на ребёнка: она кружится на пятках, утягивая меня в каждый угол того, что явно служит центральным храмом Абиссиса. Её лицо светится надеждой — настолько острой и яркой, что на неё почти больно смотреть, — но я не могу заставить себя отвести взгляд. Не сейчас. Не тогда, когда у нас осталось так мало времени. И я… кажется, я тоже это чувствую. Надежду. Это толчок в животе, покалывание в пальцах. Ощущение нереальности происходящего, похожее на полёт. Потому что мы здесь. Вместе. Чернокнижник и русалка, наши руки переплетены точно так же, как у тех, на фресках, на самом дне моря. Они ведь тоже жили вместе, и, если мы с Зефирой выберемся отсюда живыми — надежда взмывает высоко, ярко, так близко, что я почти могу коснуться её, — все эти гипотетические варианты будущего могут стать нашими.
Однако эта надежда слегка пошатывается, когда я поднимаю взгляд на статую Вилы.
— Если статуя Мортема стоит прямо рядом со статуей Вилы, — произносит Веспер, озвучивая мои собственные мысли, — значит, люди и мерроу действительно сосуществовали. Верно? — Она вопросительно смотрит на Гавриала.
При этих словах он расправляет плечи, с удивлением глядя на неё:
— Я бы предположил, что так, сирена. Свидетельство присутствия Мортема рядом с… Вилой, ты так её назвала? — это неопровержимое доказательство.
Вила.
Веспер закатывает глаза, но на этот раз в её жесте нет ни капли злобы. Даже Амайя сейчас улыбается. И пусть она молчит, её глаза сканируют каждый дюйм комнаты, словно пытаясь запечатлеть его в памяти. В следующее мгновение она с сухим треском раскрывает мешковину и направляется к подножию Вилы. Привычными, отточенными движениями она сгребает монеты в свой мешок, после чего забирает и жемчуг.
Веспер кривится, глядя в спину принцессе:
— Одно дело город, но теперь ты грабишь храм?
— Ты думаешь, я здесь ради экскурсии? — Амайя хмыкает, переключаясь на стол Мортема и сгребая монеты оттуда. — Я здесь ради сокровищ. И прямо сейчас я вижу горы добра, которое только и ждёт, чтобы его забрали. Не похоже, чтобы кто-то собирался по нему скучать.
Я перевожу взгляд на Зефиру, ожидая, что она осадит Амайю, но она, кажется, её даже не слышит. Вместо этого она пристально, до прищура, всматривается в фреску за спиной Вилы.
— Что там? — шепчу я ей на ухо. — Что не так?
Её взгляд замер на самой крайней плитке справа. На двух фигурах, выписанных светлыми, изящными тонами, — русалке и крылатом мужчине. На головах у обоих сплетённые лавровые и коралловые венцы; они тянутся друг к другу для поцелуя, пока крошечные, размером с булавочный укол толпы собираются у их ног, осыпая их лепестками. На следующей плитке видно, как русалка пытается отстраниться, но крылатый мужчина крепко держит её за талию. На её коже проступают фиолетовые синяки. Третья плитка показывает её скользкий побег, а четвертая изображает крылатого мужчину, летящего за ней, преследующего её.
Их там десятки — десятки плиток. Каждая из них подчёркивает, на что готов был пойти этот мужчина, чтобы найти её, выследить, удержать. Я тяжело сглатываю, не в силах выносить это зрелище. И так же не в силах отвернуться. Зефира трет запястья — прямо поверх своих шрамов, — судя по всему, даже не осознавая, что делает. Её лицо бледное. Осунувшееся.
В конце концов русалка возвращается. Крылатый мужчина присоединяется к ней… здесь. Я оглядываюсь по сторонам, узнавая окружение. В этом самом храме, где задний план залит светящимся серебряным светом, пока монеты сыплются через край нарисованных жертвенных столов, а розовые лепестки затапливают пол розовой рекой. На этот раз на ней вуаль, а он надевает кольцо ей на палец. Они целуются.
Пока она не достает нож. Мой желудок падает куда-то вниз.
Пока она не вырезает его сердце.
Зефира подходит ближе, рассматривая, как душа крылатого мужчины — Мортема, осознаю я с тошнотворным потрясением, — покидает его тело смутной тенью, изгнанная в Бездны, прежде чем русалка швыряет его сердце в иссиня-чёрную расщелину в полу. Она разворачивается, словно дело сделано. Словно миссия выполнена. Но она не замечает, что его тело всё ещё позади неё; она не понимает, что он не мёртв. Слёзы текут из её бирюзовых глаз, когда он перерезает ей горло.
Последняя плитка испачкана настоящей кровью.
Багровый отпечаток ладони. А под ним та же красная краска вывела слова: БЕГИТЕ, ПОКА МОЖЕТЕ. БОГ ЗОЛ, И МЫ ОБРЕЧЕНЫ. ВИЛА НЕ СМОЖЕТ СПАСТИ НАС. НИКТО НЕ СМОЖЕТ.
Зефира отшатывается, тоже прочитав эти строки, её ресницы часто вздрагивают. И…
Чёрт. Чёрт.
Вила.
Вила, богиня мерроу. Вила, героиня сказок Зефиры. Не русалка и не демоническая соблазнительница. И уж точно не «пустое место», как утверждал Старейшина Бранч.
Тошнота в моём желудке перерастает в глухую ярость. Чернокнижники ошибались. Мортия ошибается. Если верить этим плиткам, Мортем жестоко убил чёртову богиню. Я делаю шаг назад, натыкаясь на один из столов. Позолоченная устрица падает на пол. Стучит. Зефира резко оборачивается на звук. Её губы кривятся в горькой улыбке.
— Я же говорила тебе, чернокнижник.
Что я могу на это сказать? Всё — абсолютно всё, чему учила Мортия, оказалось ложью. Мортем не был обманут. Мортем не был жертвой. У Мортема была равная ему половина, богиня, которая лишила его бессмертия, потому что — если верить этим плиткам — он сошёл с ума от собственной власти.
Чего ещё мы не понимаем в нашей собственной истории?
Что ещё произошло с мерроу?
— Об этом нет никаких записей. Нигде, — тихо произносит Гавриал, ведя пальцем по контурам мозаики. — Не существует никакой богини моря.
Веспер прочищает горло:
— Вила была Богиней Жизни, Любви и Моря.
Зефира кивает, её горькая улыбка сменяется глубокой печалью:
— А что они должны были сказать гражданам? «Наш собственный бог — чудовище, и мы обречены»? Не самый вдохновляющий лозунг в лучшие времена, а уж тем более, когда бедняки голодают, а их крыши рушатся. Мортии нужно было во что-то верить. Им нужно верить, что они на стороне победителей, сражаются за высшую цель, за добро и справедливость, иначе… ради чего были все эти слёзы и страдания?
Я тяжело сглатываю при этих словах. Вспоминаю сотни, тысячи раз, когда слушал, как мой отец молился в своей комнате глубокой ночью, когда весь дом уже спал.
«Мортем, будь милостив. Молю тебя, сжалься над моим ребёнком. Не позволяй моему отражению проецировать на него те же грехи. Сохрани его. Накорми его. Убереги от беды. Не дай мне погубить его. Пожалуйста. Сжалься, Мортем».
Это воспоминание преследует меня здесь, пока я смотрю на фреску заброшенной утопии, а кровавые потёки на стенах кричат об ужасе того, что здесь развернулось.
Бог зол.
И мы обречены.
Желчь обжигает язык. Ощущение чего-то в корне неправильного пропитывает воздух, холодное и зловещее, как воды, которые выплюнули нас сюда. Стоя так близко к фреске, видя свидетельство того самого, что я искал, пробуя её древнюю магию на вкус, я больше всего на свете хочу отвернуться. Оставить это место и его наследие далеко позади. Я не хочу иметь с этим ничего общего. С Мортемом. Однако голод по-прежнему бешено бьёт крыльями в моей груди, белым пожаром разливаясь по венам. Мне может быть и не нужно это грёбаное сердце, но оно мне необходимо.
Мой взгляд сталкивается со взглядом Зефиры, словно она думает о том же. Оно нам нужно.
И больше всего я не могу перестать думать об этом глупом проклятом стихотворении.
В покоях тайных, где застыл покой,
Лежит то сердце, вырвано рукой,
У бога отнято в холодный зимний день,
Где Жизнь на Смерть отбрасывает тень.
Но Смерть за Жизнью следом поспешит,
Ведь истинный баланс не согрешит,
Не требует он жертвенных оков.
Цвела любовь средь белых берегов,
Где рушатся руины, взор горит,
Где пал замок и битвы гул гремит.
Смертные гибли, плакала земля,
Утопия завяла, как поля,
Где Мортем пал и сердце улеглось.
Любовь убита, так уж повелось.
Цена чрезмерна, и исход жесток —
Бессмертия безжалостный урок.
Жизнь требует у Смерти грозный дань,
И Смерть от Жизни переходит грань.
Ведь истинный баланс среди веков
Не требует себе иных оков.
Обмен вечности — кража сердца бога и, следовательно, его силы и бессмертия — означал, что богиня должна была лишиться жизни. Страх поднимает волоски на моей шее, и я кошусь на безмолвный череп на столе, вздрагивая, когда в его глазницах вспыхивает синее пламя. Его искры поджигают благовония вокруг, пока комната не наполняется ароматом сандала и роз. Зефира, как и я, завороженно смотрит на этот огонь.
— Если Мортем и Вила любили друг друга, почему она забрала его сердце? — спрашивает Гавриал, изучая последние плитки.
Веспер фыркает и тычет пальцем в синяки на теле Вилы:
— По-твоему, это похоже на любовь?
Он наклоняет голову, размышляя:
— Это…
— Это одержимость, — заканчивает за него Зефира, бросая холодный взгляд на историка. — Мерроу рассказывают эту легенду с самого рождения. Мортем был одержим. Он не оставлял Вилу в покое. Смерть преследовала жизнь, пока жизнь не позволила ему забрать её. И когда она покончила с ним — он покончил с ней тоже.
— Но если он любил её, — произносит Гавриал, его брови болезненно сжимаются, — разве этого не достаточно? — Он смотрит на Зефиру, и в его глазах разгорается надежда. — Любовь побеждает всё. Моя мать говорила мне это, она пела мне колыбельную по ночам о том, что любовь исцеляет любую рану, лечит любую боль.
— Твоя мать ошибалась, — отрезает Зефира. — Любовь не может исцелять сама по себе. Любви недостаточно. И она не может существовать без согласия.
Гавриал умолкает, пока Амайя уверенно шагает вперёд, собираясь поддеть и забрать плитки мозаики. Её мешок висит низко, волочась по полу, пока она оценивающе разглядывает статуи, решая, стоит ли вырезать и их тоже. Когда Зефира и Веспер буквально прожигают её взглядом, она со вздохом возвращается к плиткам.
Если она не сделает этого сейчас, я уверен, она вернется позже со своей командой, когда уплывет отсюда и наберет больше людей. Больше кораблей. Скоро весь мир узнает подлинную историю Абиссиса. О обмане Мортема, Богине Жизни и утопии, которую делили между собой люди и мерроу.
— Всё хорошо, Арион, — говорит Зефира, направляясь ко мне. Её пальцы нежно проводят по столам, мимо которых она проходит, хотя перед черепом она замирает. Она облизывает большой и указательный пальцы, после чего решительно тушит благовония. Гасит и пламя. А затем подносит этот же палец к складке между моих бровей. — Ничто из этого не твоя вина. Ты не знал. Всё твое королевство — никто не знал. Не казни себя за это сейчас.
Это неприемлемо.
— Зефира, я же… я ненавидел тебя. Я хотел вздернуть тебя на петле. — Она не понимает. Кровь на моих руках — я убил столько мерроу. Я убил стольких ради своего королевства. Но всё это… всё это было ложью. Всё, что мне было дорого, всё, что я считал правдой о самом себе, оказалось чёртовой ложью.
С мягкой, сочувствующей улыбкой она берёт меня за руку, уводя прочь от фрески.
— Мы расскажем им, — рычу я. — Как только найдём сердце и выберемся отсюда, мы расскажем всему миру.
Её улыбка при этих словах угасает.
— Я не хочу развязывать войну, Арион. Даже с такими доказательствами — они просто не захотят нам верить. Я просто хочу сбежать. Хочу найти тихое место.
— Значит, мы так и сделаем. — Я целую её руку, игнорируя привкус пепла и смерти, осевший на моём языке. Мой пульс замедляется с каждой секундой. — Как только найдём сердце.
Она коротко кивает, разворачиваясь на пятках, чтобы осмотреть огромное пространство храма.
— На фреске Вила и Мортем были здесь, — она широко разводит руки в стороны, — а значит, его сердце не может быть далеко. — Оглянувшись на меня, она добавляет: — Проверь пол. Похоже, оно провалилось куда-то… вниз.
Я опускаюсь на корточки, ведя ладонями по холодному мрамору, выискивая хоть какую-то трещину, шов или ручку, пока Зефира меряет шагами то, что осталось от фрески, бросая очередной яростный взгляд на Амайю.
— Я не могу понять по этой картине, как ориентирована комната. Гавриал? — зовёт она. — Поможешь с направлениями?
Он появляется словно из воздуха, пальцами измеряя расстояние между различными нарисованными объектами на плитке.
— Проблема не в ориентации, — произносит он. — Проблема в масштабе самого произведения. — Его брови сдвигаются, и он начинает бормотать под нос: — Свадьба. Кольцо. Нож. Предательство. Убийство. — Он качает головой. — Фреска показывает точную планировку храма — плиты, алтари, даже дымящиеся благовония… но на ней нет статуй. — Он удивлённо моргает, глядя на неё. — Где статуи?
Зефира резко разворачивается. Без предупреждения она бросается на изваяние Мортема, словно пытаясь повалить его на пол. Её руки напрягаются от колоссального усилия, она упирается пятками в пол ради опоры.
— Двигайся… ты… грёбаный… ублюдок! — Затем её взгляд вскидывается вверх. — Веспер. Помоги.
— Что вы…? — начинает Гавриал, но его глаза округляются, когда сирена присоединяется к Зефире, пытаясь сдвинуть камень.
— Оно здесь, — выдавливает Зефира сквозь стиснутые зубы. — На фреске нет статуй — это единственное отличие, верно? Оно должно быть под ним.
— Да вы в жизни это с места не сдвинете, — Амайя лениво прислоняется к стене, выгибая бровь с явным скептицизмом и вертя в руках плитку. Её мешок, набитый до краёв, покоится у её ног.
Мои ноги двигаются сами по себе, и я присоединяюсь к Зефире и Веспер у статуи, упираясь плечом в камень. Дыхание со свистом вырывается из груди. Тело выгибается дугой. Но толку мало. Я слишком слаб, я умираю, а изваяние Мортема слишком тяжёлое. Остатки магии, бурлящие в моих венах, однако, рвутся вперёд. Вниз. И я знаю, что Зефира права. Я знаю, что сердце здесь, прямо под нашими ногами, и знаю, что единственный способ добраться до него — это магия.
Я тяжело выдыхаю:
— Все назад…
— Нет! — отрезает Зефира, хватая меня за лицо. Её глаза пылают праведным гневом. — Ты не будешь использовать магию. Ни за какие коврижки. — Через плечо она рявкает: — Гавриал, Амайя, тащите сюда свои задницы и помогайте!
Не удержавшись, я скептически кошусь на историка:
— Его?
Любое сомнение на лице Гавриала тут же испаряется:
— Подвинься, Стоун. — И он упирается ладонями рядом с Веспер. И пусть Амайя что-то бурчит себе под нос о том, что надо побыстрее с этим покончить, она тоже упирается плечом в левое крыло статуи рядом со мной.
— На три, — хрипит Веспер.
— Раз, — считает Зефира.
— Два, — подхватывает Гавриал.
— Три!
Мы все одновременно наваливаемся на неё всем телом, но она даже не колышется. Чувство унижения оседает в моей груди. Я слишком слаб. Я умираю. Даже Гавриал качает головой, его щёки покраснели от напряжения.
— Это было неловко, — бормочет он. — Спасибо богам, больше никто этого не видел.
Скрежеща зубами, я подавляю дикое желание оторвать его голову от плеч, но мои конечности дрожат. Желчь подступает к горлу. Я недостаточно силен. Я буквально чувствую этот яд в своих венах прямо сейчас, и мне не удается скрыть пот на лбу, когда Зефира обеспокоенно смотрит на меня.
— И что теперь? — требует ответа Амайя, уже отходя в сторону.
Гавриал насмешливо кривится:
— Ты разве не полубогиня? Что-то слабовато для дочери Темпестас.
И хотя над нашими головами угрожающе грохочет гром, Амайя молча возвращает руки на крыло статуи.
— Ещё раз, — командует Зефира, игнорируя их перепалку. — На этот раз упритесь в самое основание.
По её команде мы все толкаем снова, и на этот раз — о чудо — статуя поддаётся. Буквально на дюйм. Но этого хватает, чтобы поймать нужный импульс. Мышцы горят огнём. Лёгкие горят. Но останавливаться нельзя, и когда мы делаем следующий мощный рывок, по храму разносится жуткий, оглушительный скрежет. Изваяние Мортема сдвигается ещё на дюйм.
Короткий выдох.
И ещё один толчок.
С финальным усилием статуя с визгом по ровному камню отлетает в сторону, обнажая скрытую под ней нишу. В самом центре лежит бронзовый сундук. Запёкшаяся кровь покрывает замок толстой коркой. А внутри что-то… бьётся.
Мы все замираем, глядя на него в течение одной бесконечной, мучительной секунды.
— Сердце, — шёпотом произносит Зефира.
И в то же мгновение адреналин, хлынувший в мою кровь — этот голод, это предвкушение, — напрочь выжигает любую слабость и болезнь. Моя магия вспыхивает, как лесной пожар, и весь мир сужается до этого бронзового сундука. До того, что сокрыто внутри. Оно здесь.
Мы нашли его.
Вопреки всему, я буду жить. Зефира и я — мы выберемся отсюда.
Я опускаюсь на колени, моё собственное сердце бешено колотится, дыхание прерывистое. Крылья дергаются, утягивая меня вперед, словно они не в силах больше ждать ни секунды, пока густой запах меди волной вырывается из потайного прохода.
Я в считанных дюймах от всего. От спасения.
Но леденящее душу шипение эхом разносится по комнате за моей спиной — за спинами нас всех, — пока морозный иней стремительно покрывает пол, и Повелитель Смерти произносит:
— Не так быстро, маленький чернокнижник. Я полагаю, это принадлежит нам.