«ОДИН САНТИМЕТР?»
Согласно мифологии, Аполлон олицетворяет меру, дисциплину, гармонию и контроль. Греческая культура видела в нём идеал совершенной, пропорциональной красоты.
Аполлон
Сейчас одиннадцать утра, когда я выхожу из первого здания на Седьмой авеню в Парк-Слоупе, Бруклин.
Для меня это уже привычка.
Сегодня исполняется ровно пять лет с тех пор, как я начал ходить на терапию к доктору Уилсон. Она женщина средних лет, с серым каре, которое всегда идеально гладко уложено. На лице очки в толстой оправе, за ними — добрые карие глаза.
Тот Аполлон, который возводил стены и оставлял всех снаружи, никуда не исчез, и доктор объяснила мне, что какая-то его часть навсегда останется во мне. Главное — научиться быть ещё и тем Аполлоном, у которого в стене есть маленькая дверца и который в те дни, когда способен на это, впускает внутрь любимых людей.
К собственному удивлению, я обнаружил, что такие дни действительно существуют, вопреки всем моим ожиданиям.
Бывают дни, когда мне нужна помощь Лав. Дни, когда я даже способен плакать перед Хайдесом, позволить ему обнять меня, погладить по волосам и успокоить.
Но самым большим открытием стало то, что… это оказалось не так ужасно, как я боялся. Дать голос всем мыслям, которые годами держал внутри, было всё равно что вынырнуть из воды именно в тот момент, когда чувствуешь, что больше не можешь обходиться без кислорода.
Словно снова начинаешь дышать, только постепенно. Когда физический шок от долгой задержки дыхания проходит, ты жадно хватаешь воздух, стараясь втянуть в себя как можно больше. Тело понемногу привыкает и начинает дышать ровно. Лёгкие перестают гореть, движения грудной клетки замедляются.
После целой жизни, проведённой без воздуха, момент, когда я наконец вынырнул на поверхность, оказался травмирующим. Выбивающим почву из-под ног. Мне казалось, что я умираю, как бы чрезмерно драматично это ни звучало.
Единственные люди, способные вытянуть меня из глубины, — Лав, мои братья, Хейвен и Афина. С кузенами и остальной семьёй я по-прежнему не могу выдавить из себя ни слова, но они всё понимают и не давят.
Арес, правда, тоже протянул мне руку. Это случилось в первый месяц моей терапии, после одного из наших семейных ужинов. Он отвёл меня в сторону, отпустил пару мудацких шуточек, чтобы скрыть неловкость этого слишком личного момента, а потом сказал: если когда-нибудь почувствую необходимость и захочу поговорить, могу обратиться и к нему.
А ещё есть вопрос «биологической матери».
Несмотря на то что её имя и адрес мне известны уже давно, я ни разу не пытался её найти. И одновременно стараюсь как можно чаще навещать Рею в тюрьме.
Из разговоров с ней я узнал, что Кронос назвал ей вымышленное имя и что даже она, в сущности, никогда по-настоящему не знала, кем была эта женщина. Рея попросила Тейю передать мне всё, что ей известно, но, когда ЦРУ попыталось отыскать эту женщину и проверить достоверность информации, они не нашли никого, чьи данные совпадали бы с моими.
Рея всем сердцем хочет, чтобы я поехал к… Лорел. Лорел. Мне приходится заставлять себя даже просто мысленно произнести её имя. Она говорит, что мысль о том, что хотя бы у одного из нас может быть рядом настоящая мать, «делает её счастливой».
Но я не уверен, что способен начать всё заново с ней. Не уверен, что восстановление отношений с биологической матерью пойдёт мне на пользу.
Я всё ещё думаю о ней, когда сажусь в свой внедорожник. Так и остаюсь сидеть за рулём, неподвижно, блуждая взглядом по приборной панели. С зеркала заднего вида свисают чётки с железным крестом — подарок Ареса на покупку машины.
Лорел.
Теперь она живёт в Портленде. Вышла замуж, и у неё даже есть шестилетняя дочь — ровно столько было мне, когда социальные службы забрали меня у неё.
До Портленда от Нью-Йорка чуть больше пяти часов на машине. С тех пор как я это узнал, не прошло ни дня, чтобы я об этом не думал. Иногда решаю, что обязательно поеду к ней, а иногда хочу оставить всё как есть и больше никогда не пересекаться с ней. Бывает, планирую поездку, а потом всё отменяю. Бывает, даже сажусь в машину с намерением доехать до неё, но на полпути разворачиваюсь и возвращаюсь домой. В одно воскресное утро прошлого месяца я доехал до самого Портленда, припарковался неподалёку от известного мне адреса и просидел два часа в первом попавшемся кафе, глядя в пустоту и пытаясь решить, что делать.
Доктор Уилсон говорит, что такая нерешительность нормальна, и заверяет: со мной всё в порядке и если я хочу её увидеть, и если не хочу встречаться с ней вовсе.
Она также объяснила, что сложные отношения с моим приёмным отцом Кроносом хорошо объясняют мои постоянные метания между желанием приблизиться и стремлением отступить. И что в конечном счёте решение принадлежит только мне, а правильного или неправильного варианта здесь нет. Что бы я ни выбрал — это нормально.
И сегодня, сидя один в машине, я снова ловлю себя на том, что хочу вбить Портленд в навигатор.
Я звоню первому человеку, о котором думаю всякий раз, когда мне тяжело и я понимаю, что один не справлюсь.
Хайдес отвечает после первого же гудка.
— Эй.
— Привет. Я не мешаю?
— Нет, я пью фрап… кофе.
На мгновение я улыбаюсь, но тут же снова становлюсь серьёзным.
— У меня опять странные мысли.
— Лорел? — сразу спрашивает он.
В последнее время, когда я снова и снова прокручивал в голове, встречаться мне с биологической матерью или нет, чаще всего говорил об этом именно с Хайдесом. Однажды вечером он помог мне пережить приступ паники, а потом уложил в постель, как отец укладывает ребёнка.
Я молчу так долго, что он снова заговаривает:
— Хочешь к ней поехать? Опять об этом думаешь?
Я киваю, а потом вспоминаю, что он меня не видит.
— Можешь приехать ко мне? — шепчу я.
Он не спрашивает, где я нахожусь. Не спрашивает, всё ли со мной хорошо. Не тратит время на другие вопросы.
— Скинь геолокацию.
Мне почти слышно, как он встаёт и ножки стула скребут по полу. Тем временем я открываю сообщения на телефоне и отправляю ему точку, где припаркован, — всего в нескольких кварталах от кабинета психолога.
— Приеду, как только смогу.
Это последнее, что он говорит перед тем, как закончить звонок.
Правда в том, что мне не нужно обсуждать с кем-то очередной приступ нерешительности и очередной кризис. Желание поехать к ней сейчас слабое, словно почти погасшее пламя. Проблема — в растёкшемся воске, в остатках того огня, из которых рождается уже другая, настойчивая мысль.
И для этой идеи мне нужны мой брат и девушка, которую я люблю.
Я отправляю сообщение и Лав:
Аполлон: Увидимся дома примерно через час? Если сможешь.
Хайдесу требуется полчаса, чтобы добраться до меня. Он находит мою машину и садится на пассажирское сиденье, не сказав ни слова. Одно его физическое присутствие ослабляет напряжение, сковывавшее всё моё тело. Будто теперь вокруг стало больше кислорода, которым я могу дышать.
Я завожу двигатель и молча выезжаю на дорогу. Хайдес уважает моё молчание и смотрит в окно так, словно происходящее совершенно нормально. Он всегда так делает, когда я звоню ему во время очередного экзистенциального кризиса, а я до сих пор не смог перебороть свою застенчивость и сказать, что ценю это больше любого другого жеста на свете.
Чувствовать себя нормальным — единственное, что мне сейчас нужно.
На первом красном светофоре я нарушаю молчание.
— Я не хочу ехать к Лорел.
— Хорошо.
— Но хочу сделать кое-что другое.
Краем глаза замечаю, как он поворачивается ко мне.
— Я слушаю.
Я жду зелёного. Трогаюсь слишком резко и едва не глушу двигатель.
— Поедем ко мне.
— Чтобы?..
Глубокий вдох.
— Подстричь мне волосы.
До меня доносятся только звуки уличного движения, автомобильные гудки и крики людей снаружи. Хайдес рядом со мной полностью онемел. Несколько раз открывает рот, а потом снова закрывает. Наконец хмурится.
— Один сантиметр?
Мы уже делали это раньше — в тот вечер, когда Уран взломал наши телефоны, чтобы установить приложение «Пандора», которое должно было раскрыть наши секреты. Мой оказался первым: признание в том, что Кронос заставлял меня заниматься сексом с жёнами мужчин, с которыми ему нужно было заключить важные сделки и которых он хотел расположить к себе.
Длинные волосы стали для меня бессознательной защитой от этих женщин. Всё из-за той одной, которая ушла, так и не продолжив секс, только потому, что с длинными волосами я казался ей менее мужественным и менее привлекательным. После этого я позволял им расти и никогда не подстригал, надеясь, что кто-нибудь ещё подумает так же и мне не придётся с ней спать.
Коротко подстричь волосы для меня означало бы отпустить ту часть своей жизни — ту, которую я, конечно, никогда не забуду, но которую теперь наконец могу назвать закрытой главой.
Доктор Уилсон научила меня, что всё, что я выбираю делать для себя и что не причиняет вреда окружающим, — правильно. Даже если поначалу мне от этого больно.
Я понемногу учусь прислушиваться к себе.
И знаю, что должен подстричь волосы.
— Ты уверен? — голос Хайдеса возвращает меня в настоящее.
— Коротко, да. Примерно как у тебя.
Я паркуюсь, затягиваю ручник и всё равно не двигаюсь с места.
— Понимаю, — тихо говорит он. — Тогда подстрижём.
Он отстёгивает ремень и уже собирается выйти, но затем поворачивается ко мне, всё ещё неподвижному.
— Ты ведь умеешь стричь так, как у тебя самого? — уточняю я.
Его губы едва заметно дрожат, уголки ползут вверх — ещё немного, и он рассмеётся.
— Сделаю всё, что смогу. Выходи давай.
Ох. Совсем не это я хотел услышать. И ради чего мы столько лет над ним издевались, если он даже не может гарантировать мне нормальную стрижку?
Моя дверь распахивается. Хайдес уже стоит рядом.
— Давай, брат. Ты пережил вещи куда страшнее, чем стрижка в моём исполнении.
Он не ошибается.
Мы поднимаемся в квартиру, и, когда переступаем порог, Лав уже там. Она ходит туда-сюда по гостиной, скрестив руки на груди, а в глазах полно тревоги.
— Наконец-то! — восклицает она. — Что случилось? Всё нормально?
— Мне нужна была и она, — сообщаю брату. — Но, наверное, стоило хотя бы немного её успокоить после того, как я написал сообщение и исчез.
Хайдес вздыхает.
— Isos. («Возможно» по-гречески.)
— Так что происходит?
Я иду к кухонному ящику и достаю ножницы, подходящие для волос. Слегка ими размахиваю и готов поклясться, что оливковая кожа Лав с каждой секундой становится всё бледнее.
— Стрижём волосы. Мне это нужно.
— Один сантиметр? — уточняет и она.
— Нет. Коротко. Как у Хайдеса.
Она широко распахивает глаза.
— Ты уверен, что хочешь это сделать?
— Да. Для меня важнее сам жест. Сегодня я должен их отрезать после стольких лет отказа и травм.
Она тоже не пытается меня переубедить. И, если не считать первого мгновения потрясения, складки на её лбу разглаживаются и исчезают. На лице появляется мягкая улыбка, и она кивает в сторону ванной.
— Идём.
В тот день, когда я подрезал волосы, я был разбит на куски. Мне казалось, сердце вот-вот перестанет биться; всё это время я словно находился без воздуха, с головой под водой и полностью застывшим телом.
Сегодня я уже не разбит, но ещё и не целый. Я человек, который собрал некоторые свои части обратно и ждёт момента, когда сможет соединить все остальные. Я больше не под водой — моё лицо над поверхностью, и я дышу широко раскрытым ртом, пытаясь унять жжение в лёгких.
Я крепко зажмуриваюсь и слушаю, как лезвия ножниц снова и снова смыкаются и расходятся. Руки брата осторожны, хотя иногда я чувствую, как они колеблются. Он говорит, куда наклонить голову, когда держать её ровно и не двигаться, обходит меня кругом и поправляет каждую сторону.
— Готово.
Стоит такая тишина, что удары сердца грохочут у меня в ушах.
Я не смотрю на своё отражение. Первое, к чему устремляется взгляд, — Лав. Она улыбается во все тридцать два зуба, щёки раскраснелись и округлились. Но настоящее чудо — её глаза. Они сияют.
— Я нормально выгляжу? — шучу я.
— Ты прекрасен, — шепчет она.
Хайдес изображает кашель.
Лав фыркает.
— И ты был отличным парикмахером. Молодец.
Он похлопывает меня по плечу, предлагая наконец оценить результат.
И только теперь я встречаюсь взглядом со своим отражением в зеркале. Шок выбивает из равновесия, хотя я и был, и до сих пор остаюсь абсолютно уверен в своём решении. И всё же чем дольше смотрю, тем сильнее узнаю себя.
Всё тот же я.
Только одним грузом меньше.
Один сантиметр был защитой.
А это… свобода.
Будто часть меня заживает; множество маленьких кусочков снова собираются вместе, находят правильное место и соединяются друг с другом.
— Мне нравится, — успокаиваю я его. — Хотя думаю, что это первая и последняя настолько радикальная стрижка. Длинные волосы были щитом, да, но ещё и эстетическим выбором, который мне нравится больше. Просто мне нужно было хотя бы один раз увидеть себя с короткими волосами.
— Иначе ты лишишь Ареса его шуток, а нам будет их не хватать, — шутит брат.
Джаред, Леголас, Тарзан, Иисус… Боже, возможно, стоит пересмотреть решение больше никогда так коротко не стричься.
Внезапно я оказываюсь в крепких объятиях, которые вырывают меня из мыслей. И когда Хайдес отвечает на них, я понимаю, что первым обнял его именно я, и чувствую, как жар разливается по лицу, заставляя меня покраснеть.
— Sas efcharistó, — шепчу я, прижимая его крепче. («Спасибо» по-гречески.)
— Не за что.
Я первым размыкаю объятия, потому что на сегодня с сентиментальностью ещё не закончил.
— Я должен кое-что тебе отдать.
Лав уже знает, что именно, потому что только благодаря ей эта вещь оказалась у меня и теперь я могу подарить её брату. Её нашла группа SWAT во время обысков на Олимпе много лет назад. Я так долго ждал, прежде чем отдать её Хайдесу, и сам толком не знаю почему.
Потому что с самого детства тебя до ужаса пугает необходимость показывать чувства и делать настолько эмоциональные вещи, — шепчет часть моего мозга. Та самая часть, которая со временем становится всё яснее, взрослее и осознаннее.
Хайдес приподнимает бровь, и шрам с левой стороны лица слегка искажается.
Я иду в спальню и открываю верхний ящик тумбочки, где уже давно бережно храню эту вещь. Когда протягиваю её Хайдесу, он смотрит так, словно вообще не понимает, что это.
— Это машинка из Lego, — объясняю я.
— До этого я и сам догадался. Но… зачем?
Иногда я забываю, что их воспоминания о приюте пострадали из-за отвратительных настоев из цветов лотоса, которыми нас заставляли пить, чтобы стереть память. Тех самых, которые я тайком вызывал у себя обратно, лишь бы ничего не забыть.
— Садись. Это хорошая история. Я тебе расскажу.