ПРОКЛЯТИЕ
Геру часто изображали величественной и царственной женщиной, с короной на голове и скипетром в руке.
Гера
Моя комната погружена во тьму. Все лампы из моей коллекции выключены. Среди моих любимых — ночник в форме луны и проектор, заливающий стены галактиками любых цветов, каких я только пожелаю.
Но сегодня я хочу, чтобы они все погасли. Хватит и бледного серебристого луча с неба, пробивающегося сквозь стекло балконной двери.
Про себя я без конца повторяю мантру: Ничего страшного, неважно, это не конец света, не плачь, двигайся дальше. Ничего страшного, неважно, это не конец света, не плачь, двигайся дальше.
Ничего страшного.
Неважно.
Это не кон…
Три удара костяшками пальцев в дверь заставляют меня вздрогнуть. Это не просто стук, это секретный сигнал с особым, четким ритмом, который мы с братом придумали много лет назад.
— Лиззи? — шепчет он из-за стены.
Ему нравится так меня называть; говорит, мне это идет куда больше — звучит мягче и подходит мне лучше, чем Гера.
— Входи.
Нис прикрывает за собой дверь и плюхается на кровать рядом со мной. Правда, ложится валетом, как мы привыкли: его голова возле моих ног в махровых носках, а его ноги свешиваются с матраса, потому что я терпеть не могу, когда чужие ступни маячат у меня перед лицом.
— Что стряслось? — спрашивает он после нескольких минут тишины.
Мы с ним всегда были близки. Не потому, что я люблю Ниса больше остальных братьев, а потому, что вопреки его странному поведению он единственный, перед кем я могу раскрыться.
Зевсу тяжело даются разговоры о чувствах; он готов слушать тебя часами, если нужно, но выключить свой рационализм просто не в состоянии.
Арес — сплошная загадка, всё зависит от того, с какой ноги он встал. К нему идешь, когда первая стадия разочарования, самая паршивая, уже позади и нужно над этим просто посмеяться.
Посейдон не может даже самому себе признаться, что влюблен в свою лучшую подругу, и мне не хочется вешать на него еще и свои проблемы. Я предпочитаю быть той, кто помогает, а не той, кто вываливает собственные загоны.
Дионис хранит внутри себя глубину, которую всеми силами пытается спрятать за маской равнодушия и показного пофигизма к миру.
— С Брэндоном всё кончено, — объявляю я. — Сегодня утром в школе он практически жил во рту у другой.
— Ну… Лиззи, не может закончиться то, что даже не начиналось. Вы же ни разу не ходили на свидание.
— Ты хочешь мне помочь или даешь лишний повод сигануть с балкона?
— Ты понимаешь, о чем я! — спешит добавить он. — Ты познакомилась с ним, вы сдружились, ты вбила себе в голову идею отношений с ним, а он… начал встречаться с другой.
— Вот именно в этом и проблема! Так происходит абсолютно всегда: любовь обходит меня за километр.
— Да брось, это неправда…
— Дружба липнет ко мне как банный лист и просто не отвязывается, — ворчу я. — Либо все видят во мне исключительно подружку, либо вокруг одни мудаки, которым я нахрен не сдалась и которые хотят просто поиграть на моих нервах.
Рука Ниса сжимает мою щиколотку — в шутливом и одновременно по-братски заботливом жесте.
— Придет твой человек, — утешает он меня. — Ну, или я хотя бы надеюсь на это.
Несмотря на паршивое настроение, из меня вырывается смешок:
— Нис!
— Тебе семнадцать, Лиззи. И ладно, да, в отношениях тебе слегка не везет, не буду врать, но у тебя вся жизнь впереди. К черту этих мелких уродцев, рано или поздно ты кого-нибудь найдешь.
Я выжидательно смотрю на него.
— Ну, или я надеюсь на это. Повторюсь.
На этот раз мы прыскаем со смеху в один голос.
Я дергаю ногой, чтобы заехать ему пяткой прямо в грудь, но он перехватывает мою икру и не дает пошевелиться.
— Не знаю, Нис, — выдыхаю я. — У меня вся жизнь впереди…
— Будем надеяться, — вставляет он.
— …но я ведь даже ни разу не целовалась. Это нормально — ни с кем не целоваться в семнадцать лет? Мои подруги уже не девственницы, они говорили «я люблю тебя», знают, каково это — сходить на романтическое свидание в День святого Валентина… пока я с трудом выбиваю банальный ответ на сообщение. Это нормально?
— Очень надеюсь, что ты сейчас не пытаешься напроситься на свой первый поцелуй со мной.
Я снова пинаю его, на этот раз в бок.
— Ты ходячее невезение, Лиззи, факт, но…
— Это ненормально, вот и всё.
— Да кто, блять, вообще решает, что нормально в любви, а что нет? У каждого свой темп. Тут правил нет.
— Просто я… я…
— Ты?
Я сглатываю вставший в горле ком.
— Мне кажется, на мне проклятие. Не может быть такого, чтобы никто не был способен меня полюбить. Да что там полюбить — ко мне даже сраного искреннего интереса никто проявить не может.
— Проклятие? Серьезно? — спрашивает он с сухим смешком. — Ой, Лиззи, да брось!
— Я начинаю приходить к выводу, что это злой рок, а не судьба.
На несколько секунд повисает тишина. Нис приподнимается, упираясь локтями в матрас, и бросает на меня выразительный взгляд, на который я не отвечаю.
— В каком смысле?
— Рок — это божественная прерогатива, то, что выше нас, тогда как судьбу творит сам человек, — объясняю я. — Рок предначертан свыше, и от него никуда не деться. Судьба куда милосерднее, ведь твоя собственная воля способна переломить ее ход. Чего нельзя сказать о роке: как ни пытайся, он останется прежним — неизменным и беспощадным.
— Урок потрясающий, но ты-то тут при чем, прости?
— Высший рок постановил, что мне никогда не познать любви. И я ничего не могу изменить. Ну то есть попытаться-то можно, но держа в голове, что расклад не изменится и финал всегда будет один.
— Что за хуйня.
— Нис!
— Извини, но ты чересчур драматизируешь.
— Знаю, я обожаю драматизировать, и я обожаю любовь! Обожаю саму мысль любить и быть любимой, обожаю истории любви, любовные письма, любовные стихи, любовные романы, фильмы про любовь и любовь, любовь, люб…
— Ты перестанешь наконец повторять слово «любовь»? — восклицает он то ли со смехом, то ли с глухим раздражением.
Я замолкаю и снова уставляюсь в потолок. В то же время я слышу, как Нис неловко ворочается на кровати. Но когда его голова опускается мне на плечо, какая-то часть меня оттаивает и чувствует долгожданное облегчение.
— Ты всегда была такой, я же знаю, — шепчет он. — Папа приходил к тебе перед сном и читал сказки о принцессах, которые находили свою любовь и жили долго и счастливо. Он показывал тебе прекрасную сторону любви, потому что ты была маленькой и нуждалась в этом, а теперь ты взрослеешь и сталкиваешься с совсем другой реальностью. Но поверь мне: дай любви время найти тебя. Не зацикливайся на одних только отношениях, кайфуй от учебы и мечтай о масштабном будущем. А пока ты ищешь своего человека, рядом всегда есть любовь твоей семьи и друзей.
Я знаю, что в мире есть куда большее, чем любовь партнера. Я знаю, что есть мечты, которые нужно воплощать, собственная независимость, дружба, семья… В жизни есть вещи куда важнее неразделенной любви.
Но это вовсе не означает, что нельзя желать и ее тоже; это не повод обесценивать ее, превращая в нечто легкомысленное или в пустой каприз тех, кто не умеет оставаться наедине с собой.
Люди, ищущие чужой любви, прекрасно умеют быть одни: я мечтаю учиться, получить диплом, найти отличную работу и состояться как личность.
Но я также мечтаю о свадьбе и детях; мечтаю о том, с кем смогу делить жизнь, о человеке, который назовет меня «любимой» и посмотрит с нежностью в те дни, когда я сама не смогу выносить собственное отражение в зеркале. Я мечтаю о вещах, которые многим кажутся «приторной романтической херней» — о цветах, коробках конфет, праздничных ужинах на годовщину, о душевной близости и сладкой лени по утрам в постели. В желании любить нет ничего постыдного, оно ни капли не умаляет ценности человека.
Только Нису я об этом не говорю. Во-первых, потому что он уже миллион раз слышал от меня подобные речи и я не хочу быть занудой, а во-вторых, потому что знаю: он искренне хотел меня утешить и выложился ради этого на все сто.
— Я ведь знаю, что иногда это был ты, — сообщаю я.
— Что?
— Знаю, что порой, когда папа внезапно заходил ко мне в комнату и ни с того ни с сего рассказывал истории, это происходило с твоей подачи.
— Оу. Э-э… Правда?
— Я узнавала твои шаги в коридоре, — признаюсь я. — На самом деле я знаю походку каждого в нашей семье. И я слышала, как ты подходил к моей двери, замирал на пару минут, а потом уходил. А чуть позже появлялся папа, ложился ко мне в постель, утешал меня, спрашивал, не хочу ли я выговориться, или читал одну из моих любимых сказок.
Я всегда обожала то, что папа так и не перестал обращаться со мной как с маленькой девочкой, даже когда я стала подростком. Когда мне перестали быть нужны сказки на ночь — а уложить меня было сложнее всех остальных, — он всё равно время от времени продолжал нашу традицию. Особенно в самые паршивые дни. И зачастую благодаря вмешательству Ниса.
— Почему ты каждый раз уходил и не пытался зайти сам, как сегодня?
— Наверное, потому что никогда не чувствовал себя способным тебя утешить. Ни у кого это не выходит так круто, как у папы.
— А сегодня что изменилось?
Я опускаю голову, чтобы поймать его взгляд. Его глаза распахнуты и устремлены в потолок. Каштановые волнистые пряди в беспорядке падают на лоб.
Его кадык заметно дергается, он приоткрывает тонкие губы, но не издает ни звука. Когда он наконец нарушает бесконечную тишину, его голос слегка запинается:
— Сегодня за ужином у тебя были такие грустные глаза… Я просто захотел лично убедиться, что к тебе вернулась улыбка.
Я теряю дар речи, застигнутая врасплох столь неприкрытым проявлением нежности. Несколько мгновений я не могу шелохнуться, но затем издаю восторженный писк и бросаюсь на него, крепко стискивая в объятиях.
— С каких это пор ты у нас такой милый? О. Мой. Бог.
Нис пыхтит и не обнимает в ответ; он вяло делает вид, будто отталкивает меня, хотя на самом деле просто пассивно позволяет себя тискать.
— Ладно, ладно, хорош. Я досчитал до пятнадцати, отлипаем.
Я все еще давлюсь смехом, когда он поднимается на ноги и приглаживает взлохмаченные волосы. Дойдя до двери, он оборачивается. Свет из коридора заливает его высокую стройную фигуру. Я различаю на его лице что-то похожее на улыбку.
Он указывает на меня пальцем:
— Миссия выполнена. Спокойной ночи, Лиззи.
— Спокойной ночи, Дори. Спасибо.
Он издает утробное звериное рычание:
— Ненавижу «Дори».
— Пока, Дори.
Он оставляет дверь приоткрытой, но прежде чем я успеваю рявкнуть, чтобы он ее закрыл, до меня доходит причина. Я узнаю звук папиных шагов в коридоре. Они пересекаются с шагами Ниса, и оба замирают.
— Ты уже всё разрулил?
— Да, но ты всё равно зайди к ней. Ей будет приятно.
— Договорились. Молодец, Дори. А теперь марш спать.
— Господи, ну хоть ты-то не начинай с этим Дори…
Папа посмеивается и останавливается у меня в дверях. Его внушительная, высокая фигура заполняет собой весь узкий проем. Он стучит костяшкой по косяку:
— Милая?
— Заходи.
Папа шагает в темноту комнаты, но идет не сразу к кровати. Он задерживается в уголке возле письменного стола, где стоит проектор. Включает его и настраивает, пока не находит идеальный угол. Потолок озаряется глубоким синим светом с россыпью мерцающих золотых огоньков. Он знает, что этот режим мой самый любимый.
— Нис занял мое место? Читал тебе сказки о принцах, принцессах и настоящей любви? — поддразнивает он.
— Представляешь такое? Да он бы превратил их в сущий кошмар.
Папа посмеивается. Кровать прогибается под его весом, и я поджимаю ноги, освобождая ему место.
— Ты в порядке, Гера?
— Буду в порядке.
Он вздыхает, находит мою ладонь, переплетает наши пальцы и мягко поглаживает большим пальцем тыльную сторону руки.
— И кому из парней мне нужно пойти набить морду на этот раз? Кто посмел разбить сердце моей дочери?
— Мы оба отлично знаем, что ты мухи не обидишь.
— Да, это правда, я просто пытался сойти за грозного папочку. Лучше пошлю твою маму. Вот она вырубает с одного удара.
— Ты даже комаров не прихлопываешь.
Он округляет глаза:
— Они не виноваты, что ради выживания им приходится пить нашу кровь! Подумаешь, комариный укус, почешется три дня — и пройдет. Разве стоит за это лишать их жизни? Они тоже живые существа.
Единственный человек на свете, который не ненавидит комаров? Мой отец, Гиперион Гэвин Лайвли.
— В общем… — перевожу я тему.
— Хочешь, я достану нашу книгу сказок и почитаю тебе? Может, твою любимую?
— Правда почитаешь?
— Ты никогда не будешь слишком взрослой для сказки на ночь от своего отца, — мягко журит он меня, поднимаясь с кровати. Книга бережно хранится на полке среди десятков других романов, купленных и прочитанных мной за долгие годы.
Папа открывает ее на странице с моей любимой историей — той самой, которую я в детстве просила перечитывать чаще всего, — и садится ко мне поближе. Я слегка приподнимаюсь, просто чтобы иметь возможность смотреть на него во время чтения. Дело не только в уюте романтической и счастливой сказки перед сном, и даже не в теплом, бархатном тембре его голоса — мне просто нравится наблюдать за ним своими глазами и осознавать, как сильно мне повезло с отцом.
Я не свожу с него взгляда, пока он начинает читать историю, которую я помню наизусть. Одну из тех бесчисленных историй, что заставили меня влюбиться в саму идею любви и надеяться однажды встретить нечто похожее. Но эта, по сравнению с остальными в книге, особенная.
— Давным-давно в Греции жил парень вместе с двумя братьями и не самой счастливой семьей. И была одна американская девушка, приехавшая на каникулы именно в тот греческий город, где жил он.
Она особенная, потому что ее нет в этой книге; это история, которую папа выучил наизусть и лишь делает вид, будто читает со страниц. Она самая прекрасная на свете, ведь это история о том, как они с мамой познакомились и полюбили друг друга.
Будучи ребенком, я даже не догадывалась, что он ничего не читает и всё это лишь милый спектакль.
— …и тогда он сказал ей: «Спорим, Creep станет мировым хитом, если не одной из самых обожаемых песен Radiohead?»