ЗЛОЙ РОК
Роль Геры была ключевой для сохранения стабильности Олимпа и священных уз брака. Она была богиней замужних женщин, супружества и материнства. Каждый союз — будь то богов или смертных — находился под ее покровительством, а молитвы, обращенные к ней, возносились ради верности, процветания и согласия в семье. Всё это сделало ее одной из самых почитаемых богинь среди греческих женщин, искавших ее благословения прежде всего во время свадеб и родов.
Гера
Первое, что я делаю, едва переступив порог квартиры, — сбрасываю туфли на каблуках, и они врезаются в паркет с двумя глухими ударами. Там они и останутся как минимум до завтрашнего дня, потому что у меня нет ни малейшего желания прибираться прямо сейчас.
Я стаскиваю пальто и швыряю его на безупречно чистый диванчик. Включаю единственную лампу в зоне кухни — над островком — и достаю из холодильника бутылку белого вина. Я даже не утруждаю себя тем, чтобы достать стеклянный бокал: просто срываю пробку и делаю глоток прямо из горла.
Сегодня мне исполнилось тридцать лет, и вечер вышел просто чудесным. Моя громкая, сумасшедшая и полная любви семья устроила праздник в шикарном заведении на Манхэттене; собрались вообще все, даже девчонки, с которыми мы вместе учились в магистратуре NYU после Йеля.
Вот только за пределами этого круга у меня остаются лишь работа и квартира, которую я делю с рыжим котом.
Моя жизнь чертовски одинока: я отучилась, нашла работу, которая мне по душе и приносит достойные деньги. Но вместе с тем большую часть времени я провожу одна, а не с людьми. Жизнь, в которой к тридцати годам у меня так и не случилось серьезных отношений и я ни разу не произнесла: «Я люблю тебя». В подростковом возрасте я определенно была права, когда твердила Нису, что надо мной тяготеет злой рок. Моя история была написана с самого начала, и переписать ее мне так и не дали.
Словно желая добить меня, взгляд падает на бледно-голубой конверт, лежащий на мраморной столешнице островка. Официальное приглашение на свадьбу Посейдона и Хэрин, пришедшее пару месяцев назад. Я бросила его там и больше ни разу к нему не прикасалась.
Они женятся через неделю в Калифорнии — там, где мы выросли, где они впервые встретились, полюбили друг друга и сошлись вновь. Еще одна свадьба в семье, еще одна крепкая пара, пока я продолжаю торчать одна.
В кругу близких это давно превратилось в дежурную шутку. Я и сама над этим смеюсь — да и плевать. Просто иногда, когда я выпиваю слишком много вина в тишине пустой квартиры, беззаботная ирония превращается в глухой вопрос: «Что со мной не так?»
Прежде чем окончательно накачаться алкоголем и отключиться на диване в пьяном полузабытьи, я высыпаю горсть сухого корма в миску Аристотеля. Шуршание пакета заставляет его пулей метнуться ко мне, требовательно подмяукивая на скаку. Он ластится мордой о мою руку — подлиза ненасытный, — а затем набрасывается на еду с таким остервенением, словно меня больше не существует.
Некоторое время я просто наблюдаю за ним, не отрываясь от бутылки. Боюсь, мне осталось всего пара глотков до того, чтобы снова написать парню из моих недоотношений — той мутной интрижки, которую мне пришлось оборвать месяц назад, потому что я была нужна ему лишь тогда, когда у него не оставалось других вариантов.
Уж не знаю, дело ли в вине или батареи шпарят на полную, но меня начинает бросать в жар. Я на неверных ногах плетусь к балконной двери и выбираюсь на террасу. Прохладный нью-йоркский воздух мгновенно приносит облегчение. На мгновение остаемся только я, освежающий ветерок на разгоряченном лице, терпкая кислинка вина на языке и мириады огней, кружащих в танце меж небоскребов города, который никогда не спит.
Но магия длится недолго: сквозь алкогольный дурман до меня начинают доноситься привычные назойливые звуки, отравляющие почти каждый мой вечер на протяжении последних недель.
Мой сосед трахает очередную пассию.
Мне искренне интересно, остались ли вообще в этом городе женщины, которых он еще не перетаскал к себе в постель? Каждый раз, когда мне кажется, что он добрался до самого дна списка, следующим же вечером он удивляет меня новой незнакомкой. Я наблюдаю за тем, как они по утрам дефилируют по лестничной площадке, когда ухожу на работу.
Мой сосед — один из самых невыносимых ублюдков, каких я только встречала в своей жизни. И это обидно, учитывая, что внешне он чистая десятка из десяти, да еще с отличием и похвальным листом. Но стоит ему открыть рот… раздражающий, высокомерный, самовлюбленный мудак.
Каждый раз, когда я прихожу к нему с разборками и требую вести себя тише, на его лице расплывается похотливая ухмылочка: «Другие соседи не жалуются, проблемы только у тебя».
Естественно, они не жалуются — ведь именно моя квартира находится впритык к твоей, конченый ты дебил.
Я знаю о нем совсем немного, не считая того, что его член способен заставить баб орать так, словно они идут на мировой рекорд. Его зовут Майлз Уитмор, и, судя по британскому акценту, он родился в Соединенном Королевстве, а затем перебрался сюда — на мою неизбывную беду. Он старше меня на пару лет и выше меня на добрых полтора десятка сантиметров. Вроде как преподает литературу в Нью-Йоркском университете — ровно там же, где я защищала магистерский диплом.
Я знаю об этом исключительно потому, что однажды он наяривал там добрую половину ночи, напрочь лишив меня сна, а когда наутро я постучала к нему в дверь с претензиями, он отшил меня фразой: «Мне пора на пары. Отложи свои истеричные и вздорные нравоучения на потом, премного благодарен!»
Да, признаю, потом я его погуглила. Кафедра в NYU после череды красных дипломов с высшими баллами. Смертная тоска, как предсказуемо.
К несчастью, между нашими террасами чуть больше метра, и если моя примыкает к гостиной, то его соединена напрямую со спальней. Так что я даже не могу напиться в одиночестве и покое, не слушая оргазмы его трофея на сегодня.
Бывают вечера, когда его сексуальная жизнь берет тайм-аут, и в такие моменты мы оба оказываемся на террасах в тишине. Он курит сигарету, а я опираюсь на парапет и болтаю по телефону — обычно с Дионисом, но иногда мы собираемся в групповой видеочат девчонками, правда, только после того, как уломаем Афину подключиться. Я болтаю без умолку, совершенно не смущаясь его присутствия; права вякать у него нет, да он, собственно, никогда и не пытается.
Сказать по правде, порой я ловлю его на подслушивании. Понимаю это по тому, как он усмехается моим словам или хмурит брови, словно реагируя на каждую фразу.
Однажды нам даже удалось перекинуться целыми десятью спокойными репликами без единого взаимного оскорбления. А на следующий вечер мы снова орали друг на друга на балконах, потому что я уже захлебывалась от грохота в его берлоге.
Словно кто-то на небесах решил сделать мне прощальный подарок на тридцатилетие, девица наконец замолкает после затяжного хриплого стона. Вокруг меня вновь воцаряется блаженное одиночество, нарушаемое лишь гулом ночного Нью-Йорка.
Но стоит балконной двери его спальни с грохотом распахнуться, как бутылка вина выскальзывает у меня из пальцев — я перехватываю ее в последний миг. На пороге возникает он: строгие брюки расстегнуты, белая рубашка распахнута на рельефной, точеной груди.
Светло-каштановые волосы, обычно уложенные волосок к волоску, сейчас взлохмачены. Непослушная прядь падает на лоб, небрежно задевая кончик носа. Он смахивает ее резким движением, и в эту же секунду его черные глаза впиваются в меня.
Он не здоровается — лишь вопросительно выгибает бровь.
И только сейчас я осознаю, какую картину он наблюдает. Я: босиком, в черном облегающем платье с расстегнутой на спине молнией, растрепанная и с блестящими от выпивки глазами.
Ах да, и с винной бутылкой наперевес.
Жалкое зрелище.
— О-о, Лайвли, пустилась во все тяжкие? Дикая тусовка с котом?
— Ты вообще соображаешь, что на часах первый час ночи, а шлюха в твоей спальне визжит так, будто в нее вселился дьявол? — цежу я сквозь зубы.
Он ухмыляется:
— Слышала, значит?
— Это был не комплимент! Это жалоба!
— М-м-м, — он щурит глаза, разглядывая меня с ног до головы. — Пожалуй, я все-таки сочту это за комплимент.
Моя рука дергается на автомате, и он резко шарахается назад, выставив перед собой ладони в защитном жесте с неподдельным ужасом в глазах. Лишь секунду спустя до меня доходит причина: я занесла стеклянную бутылку в воздух.
— Да не собираюсь я в тебя кидать, псих недоделанный! — вызверяюсь я. — Я допить ее хочу! Еще чего, вино на тебя переводить.
— Ценная информация. Ну и как там Аристотель?
Что в нем бесит еще сильнее? Мой кот в нем души не чает. Стоит мне оставить дверь приоткрытой, как Аристотель запрыгивает на бортик моей террасы, перемахивает на его половину и скребется в стекло, выпрашивая ласку. Но настоящая катастрофа в том, что Майлз ему потакает: тискает его, а потом идет звонить ко мне в дверь, чтобы лично вернуть беглеца. Он с умным видом утверждает, что этот лишний контакт между нами чертовски необходим, если не сказать обязателен и неизбежен — ведь нельзя же выставить кота обратно на парапет и рисковать тем, что он сорвется вниз.
Когда я пересказала это Аресу, тот выдал предельно «утешительное»: «Бля, из тебя даже ебучая старая дева с кошками не выйдет, тебя даже коты бросают».
Хочется с размаху приложиться головой об стену.
Я игнорирую вопрос про кота:
— Надеюсь, вы там закончили? Я вообще-то спать лечь хочу.
Майлз бросает ленивый взгляд в глубь своей спальни:
— Вообще-то у нас просто перекур. Думаю, зайдем еще на один раунд. Максимум два, обещаю.
— Господи, клянусь, сейчас эта бутылка точно полетит в тебя. Это просто невыносимо…
— Я постараюсь не так сильно выкладываться, чтобы она орала потише.
— Это ни капли не смешно, понял? И никогда не будет. Меня заебали ты и твои бесконечные потрахушки. Когда я возвращаюсь после адского рабочего дня и хочу спокойно отдохнуть после ужина, мне меньше всего на свете хочется слушать нечеловеческие вопли из твоей берлоги. Нельзя к ним домой поехать, а не тащить их сюда? Или шумоизоляцию на стены нацепить?
— Ну или можно просто заткнуть девчонкам рот кляпом, — невозмутимо предлагает он.
Я тычу в него пальцем:
— Именно! Да! Прекрасная мысль!
Он фыркает со смеху:
— Я пошутил, Лайвли.
— А я нет. Пожалуйста, возьми на заметку хоть одну из этих идей. Пожалуйста.
Последнее «пожалуйста» звучит странно даже для моих собственных ушей — как-то невнятно и смазанно.
Проходит время, и тишина сгущается настолько, что я вынуждена поднять голову и проверить, не ушел ли он. Майлз все еще стоит на месте и разглядывает меня, озадаченно нахмурив брови.
— Господи правый, да ты же в стельку пьяная, — с усмешкой замечает он.
— Ну и что с того?
— Ты в порядке?
Вопрос, заданный столь мягким тоном — настолько непривычным для нашего обычного собачьего лая, — на миг выбивает у меня почву из-под ног. Рот открывается, но связного ответа я выдать не могу.
— Ладно, ни хрена ты не в порядке, ясно, — отвечает он сам себе.
— Нет, не в порядке! Только с какой стати мне душу перед тобой изливать? У меня день рождения, мне стукнуло тридцать, а я за всю гребаную жизнь ни разу даже паршивого «я тебя люблю» не услышала! Ни одного мужика не встретила, который захотел бы пойти дальше первого свидания! Живу в четырех стенах с котом, который ластится ко мне только ради жратвы, а потом сбегает к моему соседу-мозгоклюю. Все мои подруги пристроены, братья с парами, кузены тоже. И когда я набираюсь смелости попросить кого-нибудь из них провести со мной вечер, мне кажется, что они соглашаются из чистой жалости! Потому что Гера, бедняжка Лиззи, совсем одна, надо же составить ей компанию, утешить ее, втереть ей, что любовь рано или поздно придет, и что она, блять, вообще-то не такое уж полное убожество!
Я тяжело дышу, словно только что отпахала марафон, но этот словесный понос уже не остановить:
— Через неделю мой брат женится, и я опять буду единственной дурой без пары! И невеста наверняка кинет букет в мою сторону, а остальные услужливо расступятся, чтобы я его поймала — опять же из жалости! Боже, как же я сука ненавижу эту жалость! А потом ко мне обязательно кто-нибудь подкатит с дежурным утешением, что следующей буду я, и если принц еще не объявился, значит, Вселенная готовит для меня что-то поистине легендарное!
Я кривлюсь в отвращении.
— К слову, мне нахрен не сдалось ничего легендарного, сечешь? Мне достаточно простой, счастливой любви! Мне просто надо, чтобы хоть кто-то в этом чертовом мире ценил меня саму по себе! Не как сестру, кузину, тетю, подругу, студентку или воспитательницу. Я просто хочу, чтобы…
Внезапный приступ трезвости бьет меня словно пощечина, и я резко затыкаюсь.
— Слушай, а окружающим-то какое собачье дело до твоей личной жизни? — спрашивает Майлз, все так же хмуря лоб.
— Не знаю. Наверное, они уверены, что я страдаю как побитая собака. Но правда в том, что я уже смирилась со своим роком. Я знала это еще девчонкой, а сейчас, с высоты взрослого ума, окончательно поняла: любовь дана не каждому. Точка. У меня и без нее полно хорошего в жизни — вот протрезвею и снова смогу это разглядеть, а не тонуть в водовороте собственных загонов.
Я подаюсь вперед и наваливаюсь на парапет. При этом я отчетливо замечаю, как дергается Майлз: словно порывается перемахнуть ко мне и перехватить меня поперек тела, испугавшись, что я сейчас по-идиотски сорвусь вниз.
— Загвоздка в том, что… ну да, иногда у меня в голове вся эта картина выглядит уныло. Но одно дело, когда я сама это перевариваю и страдаю молча в тряпочку, и совсем другое — когда мне без конца тычут этим в морду и жалеют. Терпеть этого не могу.
— Ну, ты всегда можешь заявиться на свадьбу и объявить всем, что нашла парня. И они отстанут.
— Мне никто не поверит, пока я не притащу его за руку.
— У тебя всё настолько беспросветно? Твою мать.
— Майлз. Тридцать лет. Ноль серьезных отношений. Первый поцелуй в девятнадцать. В двадцать лишилась девственности, да и то наполовину. Единственный повторный секс был в двадцать один. В плане романтики я ходячий мем.
Он вскидывает указательный палец:
— «Наполовину»? Это еще как?
Я морщусь:
— Наполовину лишилась, а потом во время следующего раза практически добрала вторую половину, ясно тебе? — отрезаю я. — И не смей расспрашивать дальше, эту историю хрен объяснишь, и вообще… это слишком интимно.
— Ну теперь-то ты вывалила вообще всё, Лайвли.
Блядь. Я на полном серьезе исповедуюсь собственному соседу.
Ладно, похер, не буду делать из этого трагедию. Мне плевать. В конце концов, если внушать себе, что тебе похуй, достаточно убедительно, то в итоге действительно станет похуй. Иногда мой мозг выдает поразительно практичные фокусы.
Я пожимаю плечами и делаю еще один глоток из горла:
— Не думаю, что сорвала тебе крышу откровением. Ты и так наверняка догадывался, что моя жизнь пресна до тошноты — ни секса, ни нормальной близости.
Он неопределенно мычит и приваливается плечом к стене рядом со своей балконной дверью:
— Сказать по правде — вообще нет. Я бы поставил на то, что у тебя есть какой-нибудь вежливый, правильный бойфренд из тех, с кем сходятся еще со школьной скамьи и потом тянут лямку до гробовой доски. Я как-то не сообразил, что твои истерики из-за моих потрахушек — это банальная зависть.
— Что?! — визжу я. — Да я на пушечный выстрел не хотела бы оказаться на месте тех шлюшек, которых ты к себе таскаешь!
Он ухмыляется:
— Я этого и не говорил. Я брал шире, Лайвли.
Проклятье.
От позорного провала меня спасает безымянная девица в его постели, которая подает голос из глубины комнаты:
— Ты куда пропал? Всё нормально?
Я шумно выдыхаю:
— Проваливай к ней. Еще пара глотков вина — и я просто рухну на диван без чувств, отключусь так крепко, что даже ее визги меня не разбудят.
Он даже не думает двигаться с места; напротив, сверлит меня взглядом настолько пристально, что я отвожу глаза от неловкости, в душе молясь, чтобы мои щеки не залило предательским румянцем. Алкоголь делает меня безоружной, вытаскивая наружу ту неуверенную девчонку-подростка. Ту самую версию себя, которую я старательно закопала глубоко под землю, когда повзрослела. Теперь-то я Гера — ну, или Лиззи, — выковавшая вокруг себя непробиваемую броню отстраненного пофигизма.
И это опять же из-за вина мой взгляд слишком нагло скользит по рельефным очертаниям его груди, спускаясь к едва заметным кубикам пресса и впадинке пупка. И снова его вина в том, что я застреваю на его чертах лица: прямой крупный нос, волевая тяжелая челюсть, взлохмаченные назад волосы, как у сказочного принца, и эти огромные черные глаза — две бездонные чернильные лужи.
— Если расскажешь, как умудрилась потерять девственность лишь наполовину, я выставлю ее за дверь и отменю следующие заходы, чтобы не сбивать твой сон.
Предложение звучит настолько дико для наших привычных терок, что мне кажется, будто спьяну у меня начались слуховые галлюцинации. Я демонстративно подаюсь ухом в его сторону, требуя повторить. Он спокойно повторяет — и я убеждаюсь, что со слухом пока все в порядке.
— Твоя внезапная благотворительность выглядит стремно. В чем подвох? — прищуриваюсь я. — Завтра у тебя по расписанию оргия на двадцать голосистых девок?
Он заливается смехом:
— Ты всегда прешь напролом, да? Нет, никакой оргии. Завтра у меня разгрузочный день. И так, к сведению: моя доброта вовсе не внезапная. Это ты никогда не даешь шанса на нормальное общение, потому что способна только облаивать меня с порога.
— Естественно, ты же конченый мудак.
— А ты душная заноза в заднице.
— Если бы я вела себя так же, как ты, — шиплю я, размахивая в воздухе указательным пальцем как полоумная, — и ты по пять ночей в неделю слушал мужицкие вопли из моей спальни, которые мешают тебе спа…
— Если бы ты вела себя так же, — перебивает он с невозмутимой наглостью, — я бы от души поздравил тебя с выдающимися талантами и попросил дать мастер-класс на пробу лично мне.
— Я сдаюсь, — фыркаю я. — Иди закатывай свои следующие раунды. А байка про мою половинчатую девственность останется при мне. К тому же я уже достаточно накидалась, чтобы вырубиться, даже если ты заставишь ее орать как Халк.
Майлз задумчиво кивает:
— Отдай ее сюда, давай.
Я свожу брови к переносице:
— Ты о чем вообще?
Он с трудом давит смешок:
— О бутылке вина. У меня стойкое предчувствие, что ты продолжишь хлестать, а тебе уже явно хватит. Ну же, давай сюда.
Он шагает вплотную к парапету и протягивает через него длинную руку. Я отдаю ему стекло исключительно потому, что на донышке там остались жалкие капли, а сил собачиться с ним у меня больше нет.
Мы не желаем друг другу спокойной ночи, не расшаркиваемся в вежливостях. Просто коротко киваем и одновременно захлопываем свои балконные двери.
Аристотель сладко дрыхнет на диване и даже ухом не ведет на мои шаги. Комната утопает в темноте, если не считать одинокого спота, все еще горящего над кухонным островком.
По-хорошему, надо бы поступить как взрослая: доползти до душа, почистить зубы и залезть под одеяло в пижаме. Но голова идет кругом, и каждый гребаный шаг требует титанических усилий. Я просто валюсь на диван, свернувшись калачиком, чтобы не потревожить кота, прямо в расстегнутом платье и со штукатуркой на лице.
Я отключаюсь прямо посреди дуэли взглядов с черным потухшим экраном телевизора перед глазами.
Утром меня выдергивает молот, дробящий виски, и мерзкий перегар во рту. Я переворачиваюсь на спину и лишь по мере того, как туман рассеивается, начинаю понимать: мое тело вышибло из сонного царства вовсе не по доброй воле.
Кто-то настойчиво колотит во входную дверь. Я проверяю время на телефоне. Шесть утра — кого, блять, принесло в такую рань?
— Умоляю, открой, — раздается жалобный мужской голос.
Голова еще слишком чугунная, чтобы сразу сообразить, чей он. Я сползаю с дивана, спотыкаюсь о собственные ноги и плетусь в прихожую. Заглянув в глазок, я обнаруживаю нарушителя спокойствия: это Майлз. Опять в той же расстегнутой на груди рубашке и строгих черных брюках — правда, на этот раз ширинка застегнута.
Я поворачиваю замок:
— Чего тебе? Ни свет ни заря!
На его лице застыл неподдельный ужас. Он без малейшего приглашения влетает в мою квартиру и прижимает указательный палец к моим губам, призывая замолчать:
— Тише, тише, она же услышит!
— Кто услышит? И с какого хрена ты вообще сюда ввалился?
Майлз даже не делает вида, что слушает меня. Он мечется взад-вперед по коридору, тяжело вздыхая на каждом шагу.
— Лайвли, мне нужна твоя помощь. Никогда в жизни не думал, что приползу сюда умолять о чем-то подобном, но только ты способна вытащить меня из этого кромешного ада.
— О чем ты вообще мелешь?
Он наконец замирает на месте — от его мельтешения меня уже начинало подташнивать. Он разворачивается ко мне лицом, но, попытавшись заговорить, зависает, медленно сканируя меня взглядом с головы до пят. Волосы торчат во все стороны, глаза заплыли от сна, а макияж превратился в кашу.
— Да, я вырубилась на диване, прикинь.
— Зашибись.
— Так чего тебе надо? Утро субботы, шесть часов — ради твоего же блага надеюсь, что там реальное ЧП.
Он делает неопределенный жест куда-то в сторону:
— Девчонка, с которой я был этой ночью… она не уходит.
— Не уходит?
— Не уходит.
— Не уходит?
Он закатывает глаза:
— Не желает сваливать. Из моей постели. Из моей квартиры. Она вбила себе в башку, что втрескалась в меня по уши, и что это был не просто секс. Теперь дошло, Лайвли?
Я сжимаю губы в тонкую линию.
Он предостерегающе тычет в меня пальцем:
— Это не смешно. Ни капли не забавно. Не смей…
— Ой, да вообще-то это дико смешно! Только объясни, почему ты приперся ко мне? Я тут каким боком?
— Ты должна мне помочь.
— Что-то мне подсказывает, что это сугубо твои половые трудности, — отшиваю я его, пытаясь протиснуться мимо. — Я пойду в душ, потом завалюсь в постель и не вылезу оттуда минимум до полудня. А ты выкручивайся сам как умеешь.
Горячая ладонь обхватывает мое запястье, удерживая на месте:
— Лайвли.
— Чего тебе еще? Теперь ты превратился в того, кто не хочет убираться из моей квартиры.
— Ну вот, видишь, каково это? — усмехается он.
Я выдергиваю руку, но все же выделяю ему еще пару секунд своего времени:
— Чего ты хочешь?
Он скребет затылок — нервный жест, а не реальная потребность.
— Ты могла бы ворваться ко мне в спальню и заявить, что ты моя жена. Ну или моя девушка. Наорешь на нее, покроешь меня матом, хорошенько ее напугаешь — и ей придется смыться.
— Ты шутишь?
Он выразительно указывает на свое лицо:
— Я похож на человека, у которого в шесть утра есть настроение шутить? Нет. Вруби свои лучшие актерские таланты и выдай мне перформанс всей своей жизни.
У меня отвисает челюсть.
Он снова оглядывает меня с ног до головы:
— И… может, сначала приведешь себя в порядок? Если зайдешь в таком виде, тебя примут за бомжиху, подобранную на помойке.
Одна часть меня рвется заржать, другая — вытолкать его взашей за порог. Какая потрясающая наглость: разбудить меня в субботу в шесть утра, потребовать сыграть обманутую невесту, да еще и облить помоями напоследок. Мой пыл остужает лишь случайный взгляд в зеркало у входа.
Да уж, выгляжу я и правда так, словно всю ночь провалялась на тротуаре в невменяемом состоянии.
— Слушай, я не…
— Лайвли, я умоляю. — Он сокращает дистанцию и берет обе мои ладони в свои, крепко сжимая их и глядя на меня жалобным щенячьим взглядом. — Сделай это ради меня, очень прошу. Взамен проси всё что угодно. Вообще всё, серьезно.
— Мне от тебя ничего не нужно, Майлз.
— Да брось! Я же должен хоть в чем-то тебе пригодиться. В чем угодно.
— Нет.
— Ты даже подумать не успела!
— Если я начну думать, я просто выставлю тебя за дверь и даже рассматривать эту дичь не стану.
Он моментально бледнеет:
— Всё-всё, ладно, не думай. Отключи мозг. Иди смой в ванной тушь, которая уже до подбородка стекла, и погнали на сцену, а?
— Майлз, я…
Внезапно он стискивает мои пальцы с такой силой, что я тихо взвизгиваю от боли. Он азартно встряхивает моими руками:
— Придумал! — выпаливает он, расплываясь в улыбке. — Я знаю, как вернуть должок. Сегодня утром ты изображаешь мою девушку, а я притворюсь твоим бойфрендом на свадьбе твоего брата.
Теперь уже кровь отливает от моего лица:
— Что, прости? Ты с дуба рухнул?
— Ты только вдумайся! — не унимается он, повышая голос на целую октаву. — У них будет живое доказательство, что я существую! Никто больше не станет доставать тебя дурацкими речами о том, что всё еще наладится, невеста перестанет показательно целиться букетом тебе в лоб, от тебя наконец отстанут… да и все остальные просто удавятся от зависти. В конце концов, ты только посмотри на меня.
Я понимаю, что последнюю фразу он бросил просто ради хохмы, но мой мозг отказывается это переваривать. Как ему вообще пришла в голову такая чушь?
— Мне не нравится этот план. Ты хоть соображаешь, что это значит? Тебе придется лететь со мной в Калифорнию в следующую субботу и торчать там до вечера понедельника. Тебе придется познакомиться с моей семьей, изображать бешеную страсть ко мне, играть во всю эту парочковую романтику и…
Он кивает — серьезный как никогда:
— Я справлюсь. Это не проблема. Что угодно, лишь бы отделаться от этой бабы. Она меня пугает.
План дерьмовый. Всё может пойти по пизде в любую секунду; если кто-то нас заподозрит, если мы сфальшивим, это будет космический позор. Я не просто останусь вечной неудачницей-одиночкой — я выставлю себя настолько отчаявшейся и жалкой, что ей пришлось арендовать фальшивого парня.
С другой стороны, если они поверят, мне дадут пожить спокойно хотя бы какое-то время. И, положа руку на сердце, явиться под ручку с таким типом — повод для нехилой гордости. Красивый, обаятельный, с улыбочкой того самого идеального мальчика, которого так и хочется познакомить с родителями.
О боже.
Рука Майлза, властно опустившаяся мне на талию, выдергивает меня из мыслей. Его пальцы сминают ткань расстегнутого платья, подушечки ощутимо вдавливаются в кожу, притягивая меня к нему так близко, что между нашими телами остаются считаные миллиметры. Я запрокидываю голову и натыкаюсь на его черные глаза, неотрывно впившиеся в мои. Он слегка наклоняется — ровно настолько, чтобы наши носы едва соприкоснулись.
— Я чертовски убедительно притворяюсь, — шепчет он. Его дыхание обжигает мои губы. — Чувствуешь?
— Майлз…
— Если этого кастинга мало, могу поцеловать тебя — чисто чтобы доказать, что я вживаюсь в роль безупречно. К тому же у нас целая неделя на дрессировку: введешь меня в курс семейных дел, расскажешь про каждого из них и выдашь четкие инструкции, как не спалиться.
Познакомить его с моей семьей? Рассказать ему о них? Он не понимает, что подобные заходы точно не подтолкнут меня согласиться.
— Твое тело говорит за тебя: ты уже на полном серьезе обдумываешь мое предложение.
Его слова напоминают о том, что его рука всё еще покоится на моей талии, а сам он непозволительно близко. Я сбрасываю его ладонь и делаю шаг назад. С шумным вздохом тру лицо и зачесываю пальцами волосы назад.
— Тебе придется сыграть убедительнее всех оскароносных актеров за всю историю кино, — предупреждаю я. — Без права на ошибку. Моя семья совсем не наивна, за редким исключением, а некоторые из них чуют пиздеж и сплетни за версту. Ты даже не представляешь, в какое осиное гнездо лезешь.
Он ухмыляется:
— Любопытно. Раз это сложно, адреналина будет только больше. Теперь я просто сгораю от нетерпения.
Я пожалею об этом, к гадалке не ходи.
Но я слишком вымотана и слишком сильно хочу завалиться спать, чтобы размышлять об этом сейчас. Велю ему подождать меня в гостиной и приземлиться на диван, а сама запираюсь в ванной и привожу себя в порядок. Переодеваюсь, выбрав джинсы и свитер. Собираю волосы в хвост и смываю остатки размазанного мейкапа.
Когда я возвращаюсь, Майлз сидит на диване с блаженно мурлычущим Аристотелем на коленях.
— Ну всё, погнали.
Он даже головы не поднимает, залюбовавшись моим котом:
— Не хочешь по-быстрому отрепетировать реплики? Подобрать пару правдоподобных деталей для фальшивого скандала?
— Управимся за пару минут, незачем репетировать. Шевели поршнями.
Майлз вздыхает и чмокает Аристотеля в макушку, прощаясь с ним так трогательно, будто это его собственный питомец. Поднявшись на ноги, он упирается взглядом в меня и застывает. Он слегка прищуривается, разглядывая меня так, словно видит впервые в жизни.
— У тебя веснушки.
Я заминаюсь:
— Да, в курсе.
Он прижимает подушечку указательного пальца к моей щеке, легонько растирает и смотрит на свой палец:
— Оу. Замазываешь их тоналкой? Жаль. Веснушки — это же так красиво.
— Я их не замазываю, просто тональный крем их перекрывает, тут уж ничего не поделаешь. — Я выхожу в коридор и жестом уступаю ему дорогу, чтобы дальше вел он.
Он доходит до своей входной двери; связка ключей лениво покачивается на его длинном тонком пальце.
— Ну и почему бы тебе тогда не перестать им мазаться? Он тебе вообще не нужен, только веснушки прячет, а они же прекрасн…
Я с глухим стуком припечатываю ладонь к косяку:
— Мы собираемся выставить девицу из твоей берлоги или так и будем стоять тут и обсуждать мои веснушки?
— Выставим девицу. Но к теме веснушек мы еще вернемся, учти.
Я до боли прикусываю щеку изнутри, чтобы не покрыть его трехэтажным матом. Или чтобы не заржать. У этого мужика есть редкий дар: рассмешить и взбесить тебя до белого каления одной и той же фразой.
В его квартире царит полумрак, хоть шторы в гостиной и распахнуты. Я успеваю заметить угловой черный диван — великоватый для человека, живущего одного, — огромную плазму на стене и ломящийся от книг угловой стеллаж. Разглядеть что-то еще не удается: Майлз быстрым шагом идет по коридору к дальней двери.
Он вскидывает ладонь, приказывая мне замереть на месте:
— Готова? — шепчет он едва слышно.
— Да.
— На твоем лице ноль ярости бабы, застукавшей чужую шлюху в постели своего парня, — придирается он. — Вруби хоть каплю злости.
Я пытаюсь состряпать зверскую физиономию, но Майлзу приходится зажать рот ладонью, чтобы не прыснуть от смеха. Я с силой пихаю его в плечо:
— Завали и дай мне самой всё сделать.
Считаю про себя до трех и распахиваю дверь настежь.
— И это кто еще, блять, такая?! — истошно ору я.
Незнакомка, валявшаяся на кровати в чем мать родила, подрывается как ошпаренная и садится. Ее испуганные оленьи глаза в ужасе таращатся на меня.
— Ты кто вообще нахуй такая?! — повторяю я, взвинчивая голос.
Она судорожно хватает ртом воздух:
— Я… я… а ты кто?
— Девушка Майлза! Мужика, с которым ты трахалась всю ночь! — Я резко оборачиваюсь к двери: — А ты где шляешься? Майлз! А ну иди сюда, кусок дерьма!
Он вбегает в спальню мелкой трусцой. На его лице написано настолько неподдельное, филигранное чувство вины, что я на секунду сбиваюсь с мысли. Мелькает шальная догадка: наш цирк на свадьбе Посейдона вполне может выстрелить с оглушительным успехом.
— Гера… послушай, я всё объясню.
— Я не знала, что у него есть девушка, клянусь! Он мне ни слова не сказал! — оправдывается девица, сползая с кровати и судорожно прикрываясь простыней. Она начинает лихорадочно сгребать с пола свои шмотки.
Я скрещиваю руки на груди:
— И давно вы кувыркаетесь? Это первый раз или вы уже давно развлекаетесь?
— Первый, я клянусь! Прости меня, я сама не знаю, что на меня нашло…
— Подтверждаю, первый! Я его до сегодняшней ночи в глаза не видела! Боже мой, прости пожалуйста! — бормочет незнакомка, уже натянув платье. Она нелепо прыгает на одной ноге, пытаясь как можно быстрее влезть в туфли.
Я выцепляю взглядом первый попавшийся под руку предмет — ночник на тумбочке — и со всей дури дергаю шнур из розетки. Тщательно следя за траекторией, чтобы не задеть его, но создать полную иллюзию броска на поражение, я швыряю лампу в Майлза. Ночник со звоном врезается в гардероб и разлетается на три куска прямо по полу.
Майлз округляет глаза и беззвучно одними губами артикулирует: «Полегче!»
— И это после всего, через что мы прошли, Майлз?! — продолжаю орать я. — После всего, что я для тебя сделала?! Я была с тобой рядом, пока твои родители со скандалом разводились! Я переехала сюда ради нас! Я даже терпела твои вечные проблемы с кишками, и каждый раз, когда мы куда-то идем, именно я не забываю положить в сумочку таблетки от твоих внезапных приступов поноса!
Майлз ошарашенно поворачивается к девице:
— Вот это последнее — чистый пиздеж, нет у меня никакого поноса!
Я хватаю с тумбочки следующий предмет — AirPods в белом глянцевом кейсе — и метко запускаю в него. Он ловит наушники на лету, озадаченно сводя брови, в которых явно пляшут смешинки:
— Не очень-то эпично для броска, Гера.
— Ты ублюдок! Чертов урод, которому я отдала всю свою жизнь, всю заботу и верность, не говоря уже о сердце! А я ведь пришла сказать тебе, что беременна, понял?!
Девица начинает надсадно кашлять, словно подавившись собственной слюной:
— Твою мать… Мне так жаль, прости меня, ради всего святого, я не…
— Пасть закрой! — рявкаю я на нее.
И снова перевожу бешеный взгляд на Майлза.
Я тычу пальцем в свой живот:
— Тройня, мудила! Трое детей! А ты что творишь?! Изменяешь мне! И черт знает с кем еще! Не поверю, что она у тебя единственная, а?! Угадала?! Признавайся!
Сказать по правде, я сама в полном восторге от своего таланта. Может, мне бросить всё, записаться на актерские курсы и стать звездой кино? Притворяться кем-то другим чертовски весело, а если за это еще и бабки платят, да премии вручают… О, мне определенно нравится эта мысль.
— Прости меня, я правда не знала, — всхлипывает возникшая передо мной девица с полными слез глазами. — Я сейчас же ухожу, вы меня больше никогда в жизни не увидите!
Затем она разворачивается к Майлзу и отвешивает ему такую смачную, звонкую пощечину, что его голова мотается вбок.
К счастью, девица больше не оглядывается и пулей вылетает из спальни — потому что в эту секунду моя концентрация летит к чертям, и я выпадаю из образа. У меня от изумления отваливается челюсть. Я отчаянно давлю дикий ржач ровно до тех пор, пока входная дверь с грохотом не захлопывается.
— Ох, бля-я-ять, — выдыхаю я, заливаясь хохотом.
Майлз потирает горящую щеку, тоже выходя из амплуа застуканного на измене неверного муженька:
— «Ох, блять» тут должен говорить я, Лайвли! Ты мне лампу расколотила! Ты ебанутая?
Я с усмешкой оглядываю осколки ночника, валяющиеся на полу:
— Она была уродливой. А я сыграла безупречно: убедительно, эмоционально и достойно стоячих оваций. Так что на твоем месте я бы проявила хоть каплю благодарности и осыпала меня заслуженными комплиментами.
Он шумно выдыхает и бросает кейс с AirPods на кровать. Я замечаю насмешливую ухмылку на его губах, которая тут же гаснет, когда он снова поворачивается ко мне:
— Спасибо, Лайвли. Всё было потрясающе. Кроме поноса.
Я одариваю его ослепительной язвительной улыбкой:
— Что-нибудь еще?
— Жду тебя в понедельник вечером на ужин. Начнем твою дрессировку, чтобы на свадьбе твоего брата я выглядел идеальным парнем.
— На ужин? — переспрашиваю я.
— Придешь ко мне, я состряпаю что-нибудь по-быстрому, а потом вплотную возьмемся за дело.