ВЕСНУШКИ
Священным животным Геры был павлин. Согласно мифу, когда стоокий великан Арг Панопт был убит, богиня в память о нем поместила его глаза на павлиний хвост. Отсюда берет начало символика перьев с «глазками».
Гера
— Ты ведь в курсе, что мы могли заказать доставку? Не обязательно было стоять у плиты ради нас обоих, — замечаю я, проглатывая последний кусочек ньокки с томатным соусом.
Майлз замирает с вилкой на весу:
— Почему? Тебе не понравилось?
— Да нет, было вкусно. Очень, очень, очень вкусно. Я просто к тому, что ты не обязан был утруждаться.
Он пожимает плечами и подливает воды в стаканы:
— Я люблю готовить, особенно итальянскую кухню. Моя мама родилась и выросла в Италии, а потом познакомилась с отцом — коренным лондонцем до мозга костей, — и они переехали в Соединенное Королевство.
— Ого. Здорово.
И вот она снова — его фирменная самодовольная ухмылочка, замешанная на наглости и неприкрытом веселье.
— Скажем твоей семье, что ты без ума от моего томатного соуса и лазаньи, и по воскресеньям постоянно клянчишь, чтобы я тебе их приготовил.
— Ты этот соус для ньокки сам сделал? С нуля? Не купил готовую банку в супермаркете? — ахаю я.
Он прыскает со смеху:
— Ну естественно. Что за псих станет жрать мерзкую магазинную химию, когда можно сделать всё дома самому — из свежих продуктов и с нормальным балансом калорий?
Мое лицо, должно быть, слишком красноречиво выдает вину.
— Я так и знал.
Я громко фыркаю и поднимаюсь из-за стола. Но стоит мне потянуться за своей тарелкой, намереваясь отнести ее в раковину и помочь ему прибраться, как его пальцы ловко перехватывают мое запястье, заставляя вернуть посуду на место.
— Я сам. Жди меня на диване и начинай готовить первый вводный урок. «Лайвли 101».
Я послушно топаю к дивану, втайне радуясь, что от меня не требуется ничего, кроме как растечься по подушкам и переваривать потрясающий ужин.
Майлз щелкает языком, насмешливо глядя мне вслед:
— Не очень-то ты и рвалась помогать, а?
— Твой дом — твои правила. Кто я такая, чтобы лезть со своим уставом?
Он качает головой:
— Нет, вы только посмотрите на нее…
— Кстати говоря, вчера ни один сладострастный вопль не нарушил покой моего воскресенья. Да и в субботу, если подумать, тоже было тихо. Что стряслось? Натянул пояс верности с амбарным замком вместо трусов?
— Господи, Петросян нервно курит в сторонке. Я изо всех сил держу себя в руках, чтобы не лопнуть со смеху, Лиззи, честно.
Это был наш самый первый урок. Называть меня Лиззи перед семьей будет куда естественнее и убедительнее, чем Гера. Пока это рабочий вариант номер один. Мы как раз подбираем ласковое прозвище, которое мне подойдет.
— В общем… — продолжает он.
Сейчас он стоит ко мне спиной и сгружает грязную посуду с приборами в раковину. Мне видна лишь его широкая спина, обтянутая простой белой футболкой, заправленной в строгие темно-коричневые брюки. Короткие рукава открывают рельефные мускулы сильных рук, играющие при каждом малейшем движении.
Если бы только он не был конченым, невыносимым бабником… Впрочем, даже будь он другим, ничего бы особо не изменилось.
— Короче, начинай с того, со сколькими родственниками мне придется знакомиться.
— У тебя есть ручка и бумага?
Он подходит ближе, вопросительно выгибает бровь, упирает руки в бока и нависает надо мной сверху вниз:
— Я не настолько тупой, чтобы мне требовались картинки, Лайвли.
— Нет, поверь мне, чтобы перечислить мою семью и разложить все родственные связи, тебе реально понадобятся картинки. — Я сужаю глаза. — И я Лиззи, запомни уже. Не Лайвли.
Он небрежно отмахивается и уходит в глубь коридора. Я вслушиваюсь в звук его шагов, пытаясь заучить их ритм — привычка, оставшаяся у меня с самого раннего детства по отношению ко всем близким людям. Именно так я когда-то безошибочно понимала, когда Нис замирал перед моей дверью, а затем шел звать папу.
Майлз вручает мне чистый лист и черную ручку, после чего опускается прямо на ковер. Я устраиваюсь рядом с ним и использую журнальный столик между диваном и плазмой как подставку для схемы нашего безумного генеалогического древа.
По ходу рассказа я вывожу имена на бумаге, чтобы ему было проще ориентироваться:
— Уран и Гея — наши бабушка с дедушкой. Они усыновили Кроноса, Гипериона и Крио. Гиперион женился на Тейе, и вместе они усыновили меня, Ниса, Ареса, Посейдона и Зевса. Кронос женился на Рее, и они усыновили Хайдеса, Афину, Афродиту, Гермеса и Аполлона. Но Рея сейчас мотает пожизненный срок в тюрьме. История долгая, не для чужих ушей, так что без лишних вопросов.
Его глаза округляются:
— «Пожизненный»?
— Не сбивайся на расспросы, иначе потеряешь нить. Хейвен замужем за Хайдесом, но ее удочерил Крио. Нет, это не инцест, и да, юридически всё законно. — Лицо Майлза вытягивается от растущего недоумения. — Арес встречается с Хелл. Аполлон — с Лав, которая приходится родной сестрой Тимосу, а Тимос был с Афродитой, и она была беременна.
— Оу…
— И все трое погибли. Тим, Афродита и их нерожденный ребенок…
Внезапный спазм перехватывает горло, не давая выговорить ни слова. Он, кажется, всё понимает без слов, потому что не давит, не лезет с расспросами и просто терпеливо ждет в тишине.
— И Гиперион, мой отец, тоже мертв. Как и Кронос, Крио, Уран и Гея.
Майлз молча наблюдает за тем, как я перечеркиваю их имена крестами.
— Мне… мне пиздецки жаль, Лиззи, правда. Если я правильно понял, вы потеряли безумно много близких? Должно быть, это был сущий ад.
— Только в случае с Афродитой, Тимом и Гиперионом. Смерть Урана, Кроноса, Геи и Крио стала для нас чистым спасением.
Он озадаченно хмурит брови.
— Забей, тебе незачем вникать в подробности.
Да и как, черт возьми, я могла бы объяснить ему, что творилось за фасадом нашей семьи? Олимп с его залами, мифологический культ, лабиринт, смертельные игры на выживание, не говоря уже обо всех тех преступлениях, за которые Рея сейчас расплачивается за решеткой. Он должен знать ровно столько, сколько требуется для роли идеального фальшивого бойфренда, и ни граммом больше.
— Я могу спросить, как они погибли? Хотя бы твой отец.
— Лучше не надо.
— Понимаю. Прости.
— Ты лучше попроси прощения за все те бессонные ночи, которые ты мне устроил, отмахиваясь от моих претензий к твоим громким потрахушкам.
Я выдавливаю смешок, но он не подхватывает улыбку. Майлз пристально, предельно серьезно смотрит мне в глаза, и я с ужасом понимаю, что он раскусил мой маневр: попытку съехать на легкий язвительный треп, потому что выворачивать душу о собственном семейном кошмаре невыносимо больно.
— Так вот… — Я перевожу дух и вывожу крупными буквами имя ЛИАМ. — Лиам учился с нами в Йеле, и он парень моего брата, Зевса. Про Лиама тебе нужно знать главное: у него совершенно уникальное видение мира и своя собственная логика жизни. С непривычки он может вызвать у тебя кучу вопросов или даже слегка выбесить, но он потрясающий парень и очень добрый. Никогда не оставляй еду без присмотра, если он рядом: сметет не раздумывая.
— Принято, сделал пометку. А что насчет твоих родных братьев? — Он проводит пальцем по свеженачерченной схеме, наглядно показывая, что схватывает всё на лету.
Улыбка сама собой касается моих губ, и на мгновение я залипаю на этих именах — просто черные чернила на белом листе. Отрешаюсь я ровно до тех пор, пока не чувствую на себе его вопросительный взгляд темных глаз.
Чертовски трудно подобрать нужные слова, когда говоришь о тех, кого любишь больше всего на свете — главным образом потому, что на свете просто нет таких слов, которые могли бы описать их по достоинству.
Первым делом я рассказываю про Зевса. Он старший брат не только по свидетельству о рождении, но и по своей сути. Тот самый цербер, который лично знакомился с каждым пацаном, зовущим меня на свидание, исключительно ради того, чтобы предупредить: если я не вернусь домой в целости и сохранности, он достанет ублюдка хоть из-под земли. Ответственный, вечно перегибающий палку, сделавший своей жизненной миссией нашу защиту и поставивший семью превыше всего на свете. Тот тип людей, о чьей любви ты знаешь не по громким речам или нежным телячьим нежностям, а потому, что он нутром чует, в чем ты нуждаешься, и его молчаливые поступки кричат об этом громче тысячи пустых фраз.
Затем идет Поси — с его чарующим, свободным взглядом на жизнь, родственная душа Лиама. Я объясняю, что банда из Посейдона, Лиама и Гермеса — это убойный коктейль: душа любой пьянки и главный источник всех наших семейных катастроф. Рассказываю о его запутанной и мучительной лавстори с лучшей подругой Хэрин и о его бешеной страсти к океану. О том, какой он гениальный серфер, но сколько дерьма ему пришлось перелопатить, чтобы выгрызть свое место под солнцем в мире, который упорно считал его тупым и ни на что не годным.
— Голубые волосы? — перебивает меня Майлз.
— Да, по ним ты узнаешь его без малейших сомнений.
— А Арес? В мифологии он был богом войны — воинственным и сеющим хаос. Он похож на свой прототип?
В памяти тут же вспыхивает картина: Арес поджигает гроб Кроноса, запуская ту самую цепочку испытаний, которая стоила ему глаза и поставила под удар всю семью. Я старательно гоню воспоминание о том, как погиб наш отец; я уже не первый год хожу к психотерапевту, но до сих пор с трудом способна переварить эту потерю.
— Арес… Арес — это ходячий хаос, чистая правда. К слову, он ослеп на один глаз.
Майлз передергивает плечами:
— Что за дичь вообще творилась в твоей семье?
— Отличный вопрос, который я благополучно проигнорирую.
Об Аресе я выкладываю ему правду, опустив самые болезненные и глубокие раны. Биологическая мать, которая никогда его не любила, вбила ему в голову установку: в этой жизни его вообще никто не сможет полюбить. Из-за этого он привык относиться к отношениям поверхностно и отстраненно, до смерти боясь даже заикнуться о вещах, причиняющих ему боль. Он привык прятаться за глухой стеной сарказма и злых подколок, лишь бы никто не разглядел, как сильно он страдает внутри. Я предупреждаю Майлза, что у Ареса длинный язык и напрочь отсутствуют какие-либо фильтры — он рубит правду-матку прямо в лоб, даже когда тема на грани фола и благоразумнее было бы просто заткнуться.
— Кто остался? — спрашивает наконец Майлз.
— Нис.
Он улыбается, выразительно кивая на мое лицо:
— Судя по твоей улыбке, это твой любимый брат. Я угадал?
— У меня нет любимчиков, это попросту невозможно, — тут же защищаюсь я. — Но с ним я делила больше всего минут слабости. Звучит дико, ведь ты и сам скоро увидишь: кажется, будто Дионис абсолютно профнепригоден для нормального человеческого общения. Он производит впечатление человека, которому перманентно скучно и глубоко насрать на всё вокруг, но это лишь фасад. Порой тебе покажется, что он в стельку пьян, хотя сейчас он пьет куда меньше благодаря долгому пути, который прошел. Правда, я на сто процентов уверена, что на предстоящих выходных он развяжется и напьется от счастья за Поси, и Рори будет рядом, чтобы приглядывать за ним. Он мой лучший друг.
— Почему мне кажется, что за твоими словами прячется глухая тоска?
Я отрываюсь от блокнота, где только что разглядывала выведенное имя брата, и вскидываю глаза на соседа. Как он, черт возьми, это понял?
Я с трудом сглатываю. Ладно, пожалуй, об этом я могу ему сказать, тут нет великой тайны:
— Был период, когда он сбежал в Париж, прихватив с собой родительские деньги. Потом он вернулся и вымолил прощение.
Майлз высоко вскидывает обе брови:
— Ого. Ну и… специфическая же у вас семейка.
— И это я еще не успела рассказать тебе про то, как Хейвен засветила сиськи перед Хайдесом в театре Йеля спустя две недели после знакомства.
— Чего?!
Я посмеиваюсь в кулак и собираюсь перейти к блоку про кузенов. Нужно непременно предупредить его, что Гермес чует запах секса за версту и работает похлеще желтой газетенки со сплетнями, а на Афину вообще нельзя долго пялиться, если не хочешь схлопотать по морде. Но Майлз резко тормозит меня, накрывая кончиками пальцев мою ладонь.
Прикосновение выходит легким, почти невесомым, но его пальцы задерживаются на моей коже на пару секунд дольше положенного.
— Стой. Почему бы тебе не рассказать мне о… — Он ловко вытягивает ручку из моих пальцев и обводит кружком мое имя. — О Гере. К черту кузенов и всех остальных, сначала я хочу узнать о ней.
Я замираю. К такому повороту я не была готова; напротив, меня чертовски успокаивала мысль об огромной семье — идеальный повод тянуть кота за хвост до победного и откладывать момент, когда ему придется узнать обо мне хоть что-то настоящее.
— В конце концов, я о тебе почти ничего не знаю, — добавляет он.
— Да ты вообще ничего обо мне не знаешь, Майлз. — Я перехватываю инициативу и выдергиваю ручку обратно.
Он тут же невозмутимо отбирает ее снова и чертит еще один круг вокруг моего имени, разглядывая каракули с нарочито рассеянным видом:
— Я знаю, что ты предпочитаешь белое вино: каждый раз, когда я натыкаюсь на тебя на террасе, у тебя в руке плещется бокал. Знаю, что ты искренне считаешь себя проклятой злым роком и обреченной на вечное одиночество — что звучит настолько же уморительно, насколько и нелепо, позволь заметить.
— Нет, твои ценные комментарии к делу не относятся.
Он ухмыляется:
— Знаю, что ты фанатеешь от документалок про животных, потому что каждый божий вечер врубаешь их на всю катушку. Полагаю, как раз во время ужина? Если так, то ужинаешь ты строго в промежутке между семью и восемью вечера.
— «На всю катушку»?! — сиплю я, сгорая со стыда. — Это неправда! О боже, серьезно? Тебе слышно через стену?
Блядь. А я ведь без конца отчитывала его за визги его ночных шлюшек.
— Мог бы и сказать, вообще-то, — мямлю я, чувствуя, как лицо заливает предательский жар. — Сказал бы хоть слово — я бы сделала потише.
Он лишь пожимает плечами:
— Да мне плевать. И, положа руку на сердце, серия про макак была весьма познавательной.
Я снова забираю у него ручку, не поднимая головы, лишь бы он не заметил катастрофы: щеки полыхают багровым пламенем, и я кожей чувствую, как горит всё лицо. Несколько секунд я нервно кручу ручку в пальцах, лихорадочно соображая, чем заполнить паузу.
— Говорить о себе не должно быть настолько трудно, знаешь ли, — нарушает он тишину. — Неужели ты совсем ничего про себя не знаешь, Веснушка?
Я вскидываюсь в ту же секунду, едва услышав дурацкую кличку:
— «Веснушка»?!
Он подается вперед — настолько близко, что я невольно вжимаюсь назад, охваченная безотчетной паникой. Майлз не отступает и повторяет тот же жест, что и два дня назад: прижимает подушечку пальца к моей щеке и слегка трет. Когда он смотрит на свой палец, на коже отчетливо виден след консилера, под которым я старательно прячу львиную долю своих веснушек.
Я выпаливаю первое, что приходит на ум, лишь бы сбежать из этой опасной ловушки:
— Я работаю с детьми. Я педагог и детский психиатр.
Кажется, это его искренне ошарашивает:
— Серьезно? Очень благородно. А почему именно дети?
— Потому что детей нужно защищать. Мы живем в гребаном мире, где они больше всех уязвимы и страдают сильнее остальных.
И потому что я прекрасно знаю, через какой персональный ад прошли мои кузены в детстве. Я знаю их травмы, с которыми они живут по сей день, бесконечно далекие от того, чтобы завершить психотерапию, начатую в тот день, когда маски с «Пандоры» были сорваны, а Уран — выбит из игры.
— Слишком многих детей бросают на произвол судьбы просто потому, что взрослые считают реальные проблемы с ментальным здоровьем банальными возрастными капризами. Если помочь ребенку сразу, можно предотвратить катастрофу во взрослой жизни.
— Справедливо.
— А ты у нас кто, профессор?
— О-о, наводила обо мне справки?
Проклятье.
— Ладно, признаю, грешна.
— Для разговоров обо мне время еще не пришло, — тут же сворачивает тему он и снова нагло вытягивает ручку у меня из рук. Мне интересно, сколько еще продлится это перетягивание каната? — Я хочу узнать больше о Лиззи.
— Например?
— Какой твой любимый цвет?
Я едва не прыскаю:
— Ты серьезно? Какая скука смертная.
— Какой твой любимый цвет?
Я раздраженно выдыхаю:
— Оранжевый.
Он кривит губы:
— Блевотина.
— Ну, о вкусах не спорят… и вообще, пошел нахрен.
— Если бы ты могла поужинать с любым умершим человеком, кого бы ты выбрала? Неважно, знаменитость или нет.
— Майкла Джексона, однозначно. Вот только никто из моих родственников не станет устраивать тебе допрос с пристрастием по этим пунктам. Они сами этого не знают. Точно так же, как понятия не имеют, что мой любимый цвет — оранжевый.
Я забираю ручку обратно, вызывая на его губах понимающую ухмылку.
— Но я готов поспорить: спроси я тебя о любимых вещах твоих братьев, ты отчеканишь ответы без запинки, — тихо роняет он.
Его замечание прилетает точно под дых, выбивая воздух из легких. Пальцы разжимаются, ручка выскальзывает, но прежде чем она успевает упасть на разделяющий нас клочок ковра, Майлз ловко ловит ее на лету.
— Это неправда.
— Любимый цвет Ареса?
Ответ вылетает на чистом автомате, прежде чем я успеваю прикусить язык:
— Зеленый.
На несколько мгновений повисает звонкая тишина.
— У Ниса — бордовый. У Поси — голубой, но это банально, потому что в этот цвет у него выкрашены волосы с четырнадцати лет. У Зевса, я бы сказала, коричневый, оттенка капучино.
Майлз сверлит меня немигающим взглядом, в котором читается явное осуждение, и мне это категорически не нравится.
— Я знаю, о чем ты сейчас думаешь: что до меня никому нет дела, в то время как я пекусь обо всех. Но это неправда, и я не хочу, чтобы у тебя сложилось такое впечатление о моей семье. Разгадка куда проще и вовсе не такая печальная, как тебе кажется. Просто я человек, зацикленный на мелочах — даже самых крошечных и незначительных. Мы все устроены по-разному, и нет ничего криминального в том, что моим братьям плевать, какой цвет я люблю больше всего. Дионис, может, и не знает, что я обожаю оранжевый, зато он всегда знал: если я запиралась в комнате и не включала ни одной из своих любимых ламп, нужно было бежать к папе или маме, чтобы они пришли мне на помощь.
А это стоит дороже всего остального.
К концу моего монолога на его губах играет легкая улыбка:
— Логично.
— Идем дальше.
— Ага, «идем дальше»… — Он на мгновение задумывается, хотя сдается мне, что он просто ломает комедию. — Для тебя это ведь первые отношения, верно?
— Да.
— Значит, они ни разу не видели тебя с парнем. Нам нужно четко обозначить границы: телесный контакт и поцелуи.
— «Поцелуи»?! — взвизгиваю я, закашливаясь собственной слюной.
— Ты собираешься провести три дня на их глазах и ни разу не поцеловать меня? Они раскусят наш цирк в первую же секунду.
— Я не стану целовать тебя! Это фальшивые отношения, вовсе не обязательно…
— Блять, какая же ты душная, — бурчит он себе под нос.
Без малейшего предупреждения он перехватывает меня за талию и легко отрывает от пола, усаживая к себе на колени. Кажется, это не стоит ему ровным счетом никаких усилий — он управляется со мной так, будто я вешу не больше тряпичной куклы. Чего точно нельзя сказать обо мне: от накатившей неловкости я едва не валюсь на него всем весом.
Майлз откидывается спиной на основание дивана, а я в панике упираюсь ладонями в сиденье по обе стороны от его головы:
— Ты что творишь?!
— Расставляем границы: что нам можно, а что нельзя. — Он запрокидывает голову назад, опираясь о диван, чтобы получше разглядеть мое лицо.
Его рука соскальзывает с моей талии и тянется к лицу; одним лишь указательным пальцем он подцепляет непослушную прядь и заправляет ее мне за ухо.
— Это ведь нормально, да?
Я с трудом сглатываю и киваю:
— Это пойдет. Выглядит естественно и не переходит черту — вполне сдержанное проявление нежности.
— Лиззи?
— Что?
— Посмотри мне в глаза.
Скрепя сердце я поднимаю взгляд и сталкиваюсь с его глазами. Две смоляные радужки, обрамленные густыми каштановыми ресницами, намертво пригвождают меня к месту.
— Полагаю, я обязана смотреть в глаза собственному парню, чтобы всё выглядело натурально.
— Именно. Если ты будешь стыдливо косить взгляд, это мало потянет на нормальные отношения, не находишь?
Его голос звучит так низко и бархатно, а прикосновения настолько бережные, что мне кажется безумием сама мысль: неужели это тот самый ублюдок, с которым мы поливали друг друга помоями последние три месяца? В памяти до сих пор свежи оскорбления, которыми мы осыпали друг друга по вечерам на террасе, когда не могли связать и двух фраз без ядовитых шпилек и изощренного сарказма.
— Еще я полагаю… — тянет он. Его ладонь накрывает мою, и мучительно медленным, выверенным движением он переплетает наши пальцы. Поднимает сцепленные руки на уровень наших лиц и замирает, разглядывая их так, словно пытается решить, нравится ему эта картинка или нет. — Что мы можем держаться за руки, верно? Тебя устроит или ты слишком сильно меня презираешь?
— Ради трех дней потерплю.
— Замечательно.
— Но я уж точно не собираюсь вот так рассиживаться у тебя на коленях, — я выразительно киваю на позу, в которой мы сейчас застыли, — на глазах у всей моей семьи.
— Да уж, мне это тоже кажется перебором.
— Тогда на кой черт ты притянул меня к себе, кусок идиота?
— Чтобы ты привыкла находиться рядом со мной и перестала вспыхивать багровым пламенем от каждого шороха. — Он давит смешок: — Вот, полюбуйтесь, ты снова краснеешь, Веснушка.
Я разрываю замок из пальцев и с силой упираюсь обеими ладонями в его горячую грудь, намереваясь оттолкнуться, соскочить и плюхнуться на безопасное расстояние на диван. Меньше всего на свете мне сейчас нужно испытывать физическое влечение к собственному соседу, который отравлял мне жизнь месяцами. Игнорировать его привлекательность было сущим пустяком, пока он строил из себя всезнайку и крыл меня занудой за то, что я не желала слушать стоны девиц, которых он приволакивал к себе на ночь.
Но Майлз не оставляет мне шанса. Он нажимает мне на плечо, заставляя снова рухнуть прямо на его бедра, а свободной рукой жестко перехватывает мое лицо за подбородок.
— Никаких поцелуев в губы? — уточняет он.
— Никаких.
— Не думаешь, что твоя родня начнет задавать неудобные вопросы, если ни разу не увидит, как мы целуемся?
— Моя родня задает неудобные вопросы абсолютно обо всем, они стая неисправимых ищеек.
Меня передергивает от одной мысли о том, как начнет допекать меня Гермес, стоит нам остаться наедине хоть на пару минут. Какой он в постели? Вы уже трахались? Ставлю на то, что у него огромный член. Ну давай, каково это — вообще заниматься сексом? Ты была в куда более плачевном состоянии, чем Полло. Сколько он держится? Он хорош? Романтичный? Страстный? Лизать умеет или…
— Мы можем их обмануть, — шепчет Майлз, выдергивая меня из водоворота мыслей.
— Это как?
— Проще показать, но чур без истерик. Даже не вздумай отталкивать меня или прописывать мне в челюсть, Веснушка. Усекла?
— Не уверена, что готова подписаться под этим: твои предисловия звучат нихрена не обнадеживающе.
Он пропускает мои слова мимо ушей и притягивает мое лицо ближе к своему. Настолько близко, что его дыхание опаляет кожу, а наши губы разделяют считаные миллиметры. В тот миг, когда мне начинает казаться, что он сейчас нагло нарушит уговор и поцелует меня взасос, он едва заметно смещается в сторону.
Его губы мягко касаются самого уголка моего рта — поцелуй выходит столь же невинным, сколь и головокружительно интимным. Самое возбуждающее ощущение, которое мне доводилось испытывать за всю мою чертову жизнь.
— Видишь? — шепчет он, не отодвигаясь ни на сантиметр. — Я могу закрыть твое лицо ладонями — они у меня достаточно большие, чтобы перекрыть обзор чужим глазам, — и просто целовать тебя в уголок губ. Со стороны это будет выглядеть как самый настоящий поцелуй.
У меня пересыхает в горле настолько, что я не могу даже сглотнуть.
Но ему обязательно нужно всё испортить и включить дешевые понты — в своем репертуаре:
— Что такое, передумала? Предпочтешь поцелуй с языком?
Я резко дергаюсь назад. Движение выходит настолько резким и неуклюжим, что я теряю равновесие и прикладываюсь спиной о деревянный край журнального столика; пытаясь сгладить падение, я с размаху впечатываю локоть в столешницу.
Майлз закусывает губу, изо всех сил сдерживая ржач:
— Жива?
— В полном порядке! — рявкаю я.
Я вскакиваю на ноги и отступаю на почтительное расстояние. Чтобы хоть как-то сбросить колотящееся напряжение и стыд, я начинаю нарезать круги перед Майлзом, который так и остался сидеть на ковре, вальяжно откинувшись на диван. Он не спускает с меня глаз.
— Значит так: поцелуй в уголок губ утверждается, объятия и прикосновения к волосам — тоже. Держаться за руки разрешаю, — чеканю я список. — И никаких «Лайвли». Только Лиззи или Гера.
— А еще я смогу доказать свою безграничную любовь, заявив им во всеуслышание, что ты мечтаешь поужинать с Майклом Джексоном.
Я одариваю его убийственным взглядом.
Он назидательно указывает на меня пальцем:
— Вот так на меня при них смотреть не надо. Они решат, что ты меня на дух не переносишь.
Майлз подбирает листок со схемой семьи и задумчиво разглядывает каракули, нахмурив лоб:
— В любом случае продолжим завтра. Снова встречаемся здесь за ужином, после чего ты просветишь меня насчет кузенов и расскажешь о себе что-нибудь еще.
— Опять?!
— Не думаю, что твой любимый цвет и имя покойника, с которым ты не прочь разделить ужин, — это всё, что мне нужно о тебе знать, Веснушка.
— Слушай, моя семья не станет устраивать тебе викторину на знание фактов обо мне. И к слову, нам совершенно не обязательно ужинать вместе.
Его лицо искажает гримаса — столь же обиженная, сколь и насквозь фальшивая:
— Это еще почему? Я обязан приготовить тебе свою лазанью, чтобы ты могла с чистой совестью заявлять, что это твое любимое блюдо.
Я уже открываю рот, чтобы огрызнуться, когда тишину квартиры разрывает оглушительный рингтон моего телефона. Он всё так же лежит на кухонном островке, где мы только что ели. Я бросаюсь к нему, судорожно соображая, кому вздумалось звонить мне в такой час. Кроме моего брата, вариантов нет.
— Ты серьезно? — давится смешком Майлз. — У тебя на звонке стоит Wannabe от Spice Girls?
Я пропускаю его подколку мимо ушей и моментально бледнею, увидев на экране имя: «Нис». И вовсе не потому, что мне есть что скрывать, а потому, что до меня только что дошла критически важная деталь: он должен узнать о Майлзе первым. Это совершенно не в моем духе — держать его в неведении, а потом огорошить внезапным мужиком из ниоткуда.
Я принимаю видеовызов, направляя камеру строго на свое лицо и вставая спиной к островку — лицом к Майлзу.
— Привет!
— Bonsoir [Добрый вечер], Лиззи, — приветствует он меня с безупречным французским прононсом. На французском он чешет куда чище, чем на греческом.
Судя по картинке, он развалился на диване под приглушенным красным светом, отбрасывающим резкие тени на его точеные скулы.
— Что стряслось?
— Ты на взводе. Почему ты дерганая? Что ты от меня прячешь?
Вот именно поэтому с Дионисом невозможно иметь секреты. Он сечет всё за долю секунды, а его въедливая, давящая серьезность мгновенно вгоняет меня в панику. Но я все-таки решаю рискнуть и соврать:
— Ничего.
Он скептически выгибает бровь:
— Не забывай: мне нельзя напиздеть, даже когда я пьян. Мое тело в хлам, но мозги варят кристально четко.
Поверх экрана смартфона я натыкаюсь на озадаченный взгляд Майлза.
— Послушай… за последние месяцы кое-что произошло. Я не говорила тебе, потому что тема деликатная, и мне сначала хотелось убедиться, что всё снова не накроется медным тазом, как обычно. Но обещаю: в следующие выходные, на свадьбе Поси, ты всё поймешь.
Нис медленно кивает, взвешивая мои слова. Тем временем Майлз бесшумно поднимается на ноги и подходит ближе, останавливаясь по ту сторону кухонного островка.
— Ладно, твою логику я уловил, — тянет брат. — Но категорически с ней не согласен. Выкладывай сейчас. Будь любезна.
— Нис…
— Лиззи, ну пожалуйста, я умоляю, — канючит он. — У меня был просто адовый день — не спрашивай подробностей, мне позарез нужна хорошая новость. Ты ведь собираешься порадовать меня чем-то хорошим, правда?
Черт с ним, какой вред от того, если я приоткрою карты чуть раньше? Одной головной болью на свадьбе станет меньше.
— Ладно. Я кое с кем встречаюсь.
В трубке повисает гробовая тишина.
— Ты часто с кем-то ходила на свидания, Лиззи. И в чем тут мировая сенсация?
— Этот парень не дебил, в отличие от остальных, и… мы вместе.
Нис на экране заметно оживляется и рывком садится:
— «Вместе» в том смысле, что вы прямо сейчас дышите одним воздухом в комнате, или…
— В смысле отношений, вот.
Ну и в одной комнате тоже, чего уж там.
Его рот распахивается так широко, что мне становится даже немного обидно:
— Да ладно?! Не пизди!
— Честное слово, чистая правда.
— Да не верю! — орет он еще громче, расплываясь в улыбке до ушей. — Ты сломала проклятие?! Не верю!
Майлз язвительно усмехается, снова услышав слово «проклятие».
Мой брат окончательно впадает в экстаз. На меня обрушивается шквал вопросов; алкоголь дает о себе знать — он безбожно глотает слоги, так что я стою перед экраном с абсолютно потерянным видом.
— Как зовут? Кто такой? Ну расскажи хоть что-нибудь, не томи!
— Я познакомлю вас лично.
— Нет, прямо сейчас! Выдай хоть пару деталей! Лиззи, я так счастлив за тебя! Очень надеюсь, что он носит тебя на руках, потому что моя мелкая заслуживает именно той любви, о которой грезила в детстве, пока папа зачитывал ей до дыр эти приторные сказочки.
В глазах Майлза вспыхивает нескрываемое любопытство.
Я начинаю мямлить, как круглая дура:
— Он… он профессор литературы в Нью-Йоркском университете.
— Ебать мой лысый череп! — выдает Нис свою фирменную интеллигентную реакцию. — Ты же всегда сохла по преподам, разве нет? Или я путаю? Кажется, это были пожарные…
Я чувствую, как краска заливает лицо вплоть до корней волос — особенно оттого, что Майлз вперился в меня взглядом и не моргает. Мне даже не нужно смотреть на него, чтобы знать: он скалится во все тридцать два, захлебываясь собственным раздутым эго.
— Первое место — профессора, второе — пилоты, и только третье — пожарные, — неохотно бубню я себе под нос.
— Точно-точно! Скинь его фотку, живо. Я хочу на него глянуть.
Я случайно мажу взглядом по Майлзу — тот беззвучно давится хохотом.
Никаких его фоток у меня нет и в помине, поэтому я опускаю телефон, делая вид, будто отвлеклась, и одними губами бешено артикулирую ему: «Срочно скинь фотку!» Пересылаю кадр брату и наблюдаю за его реакцией в прямом эфире.
Он залипает в экран так надолго, что даже Майлз начинает нервничать и нетерпеливо барабанит пальцами по мрамору островка.
— Лиззи, он чисто визуально один в один твой типаж, который ты расписывала годами. Ты что за манифестацию Вселенной провернула, мать твою? — выдыхает он.
Господи, вот сейчас мне реально хочется испариться от жгучего стыда. Хочется, чтобы прямо под моими ногами разверзлась бездна и поглотила меня целиком. Но самое паршивое — это самодовольная, наглая ухмылка на физиономии Майлза.
— Значит, твой идеал во всем, а? — шепчет он с предельным ехидством.
В ответ я молча впечатываю ему средний палец прямо перед носом.
Нис на том конце провода продолжает бушевать, как ураган:
— Ты ему заплатила? Или сгенерировала через нейросеть? Он вообще настоящий? Господи, умоляю, скажи, что он из плоти и крови и что в эти выходные у него внезапно не случится форс-мажора, из-за которого он сольется со свадьбы!
— Дориан! — одергиваю я его. — С чего бы мне выдумывать человека?!
Только то, что мы встречаемся, подумаешь.
Я не замечаю его приближения и тем более не слышу шагов, ведь он ходит босиком. Внезапно крепкая рука собственнически обвивает мои плечи, и лицо Майлза появляется в кадре вплотную к моему.
Глаза Диониса выкатываются из орбит:
— Putain de merde! [Блядский рот!]
Майлз на секунду подвисает:
— Ты не говорила, что он француз.
— Он не француз, просто выучил язык и решил, что это автоматом делает его парижанином.
— А, это когда он спиздил родительские бабки и рванул в Париж?
— Именно в тот раз.
— Что ж, я искренне рад, что он соизволил вернуться. Иначе как бы я узнал, что являюсь воплощением мужчины твоей мечты? До единой детали. Забавно, правда?
Я резко отпихиваю его локтем:
— У тебя каштановые волосы и черные глаза, Майлз, таких миллиарды штампуют. Спустись на землю, корону собьешь.
— Да почему ты вечно…
— Вы двое ни хера не вместе, — отрезает Дионис, перебивая наш треп.
Мы мгновенно забываем про склоку и синхронно поворачиваемся к экрану айфона. Нис буравит нас прищуренным взглядом, между его бровей залегла глубокая складка.
— Ты о чем вообще? — натянуто смеюсь я.
Он медленно качает головой:
— Вы не пара.
— Полагаю, нам об этом известно чуточку лучше, чем тебе, — с подчеркнутой вежливостью вставляет Майлз.
Но брат начисто игнорирует его потуги:
— Лиззи?
— Да?
— Вы ломаете эту комедию только для того, чтобы на свадьбе тебе никто не капал на мозги из-за того, что ты до сих пор одна?