«ЗАБУДЬ»
Культ Геры очень древний, в некоторых регионах Греции он возник, возможно, даже раньше культа Зевса. В таких городах, как Аргос, ее почитали в качестве главного божества.
Гера
Я скучала по Калифорнии. И хотя с Нью-Йорком у меня сразу возникла мощная душевная связь, ни одно место на земле не сравнится с тем, где ты выросла.
Халф-Мун-Бей хранит в себе воспоминания — настолько же прекрасные, насколько и разрывающие сердце. Этот город олицетворяет собой то самое «до» — до того, как Уран и Кронос перевернули наши жизни вверх дном. Время, когда Зевс еще мог свободно ходить и бегать; когда Арес видел обоими глазами; когда Посейдон еще мог рассекать волны на доске и быть рядом с Хэрин; когда Нис стучал в дверь моей комнаты, потому что чуял, что мне паршиво.
И главное — это место, где всё еще был жив папа. Каждый чертов угол здесь кричит об имени Гипериона. Наша любимая лавка с джелато, куда он приводил нас за рожком на четыре шарика, таявшим раньше, чем мы успевали разделаться со вторым. Крошечный магазинчик с винилом и дисками, где он скупал пластинки только ради того, чтобы поддержать едва сводящего концы с концами владельца. Наш неизменный пляж и океан, в волнах которого мы учились плавать. Школа, перед которой я до сих пор отчетливо вижу нашу машину, припаркованную вторым рядом с включенной аварийкой.
Майлз сидит за рулем арендованной тачки, послушно следуя указаниям навигатора. Я могла бы и сама показать ему дорогу до нашего дома, но правда в том, что стоило нам проехать дорожный указатель «Халф-Мун-Бей», как мое желание разговаривать пробило отметку абсолютного нуля.
Мне жизненно необходимы эти минуты тишины — чтобы впитать знакомые до боли улицы, заново пережить осевшие здесь воспоминания и выжать из себя максимум светлых эмоций, заглушив тьму. Та девочка, которой я была в Халф-Мун-Бей, и та женщина, которой я стала в Нью-Йорке, — два абсолютно разных человека. И по первой из них я так и не нашла в себе сил отслужить панихиду.
Я позволяю себе мимолетный взгляд на водительское кресло. На Майлзе классические черные «рейбены», и судя по футболке с коротким рукавом и опущенному стеклу, калифорнийское пекло дается ему нелегко. Он рулит обеими руками, хотя предплечье лениво покоится на дверце. Время от времени шальной порыв ветра треплет его каштановые волосы, делая его до неприличия похожим на модель с обложки, а вовсе не на скромного преподавателя литературы, приехавшего сюда изображать моего хахаля.
Количество времени, которое мы провели бок о бок за последние семь дней, не укладывается в голове. Скажи кто об этом мне месяц назад — той, что яростно орала на него с террасы с бокалом вина наперевес, — я бы рассмеялась в лицо.
Нашим железным ритуалом стал ужин — строго между семью и восемью вечера. Майлз встречал меня на пороге своей квартиры в фартуке и с дымящимися сковородками, под дулом пистолета требуя приводить с собой Аристотеля. Я перепробовала все его коронные шедевры итальянской кухни, и должна признать: его лазанья — это чистый оргазм. У меня даже сейчас слюнки текут при одном воспоминании о ее вкусе.
Я в деталях расписала ему расклад по моей семье — насколько это вообще было возможно, старательно вычистив из рассказа криминал, кровь и смертоубийства. Судя по всему, Майлз завис где-то между диким шоком и искренним восторгом, заявив, что уже сгорает от нетерпения лично пожать руки Дионису, Гермесу и Аресу.
Вдобавок мне пришлось без конца выворачивать душу о себе — снова, снова и снова. Он буквально завалил меня вопросами всех калибров. Его интересовали те самые крошечные мелочи, которые так люблю подмечать я сама: мое любимое блюдо, фильм, над которым я неизменно реву, любимый музыкальный жанр и прочая ерунда. Но некоторые расспросы копали куда глубже, и чем отчаяннее я юлила, тем ярче разгорался охотничий блеск в его глазах.
Впрочем, допрос не был игрой в одни ворота. Я тоже узнала о нем чертовски много. Например, то, что если бы он не превращал мои первые три месяца по соседству в бессонный ад, мы вполне могли бы выстроить более чем сносные отношения. Может, даже стать друзьями. Хотя последнее предположение — чистой воды авантюра.
Майлз провел львиную долю жизни в Лондоне, но профессорская кафедра в NYU была слишком лакомым куском, чтобы от нее отказываться. Так три месяца назад он въехал в квартиру по соседству со мной и превратился в стопроцентного нью-йоркского профессора. Мать он боготворит превыше всего на свете, с отцом отношения куда более натянутые, но лишь потому, что тот болезненно переживает его переезд за океан.
Его любимый цвет — желтый, что стало для меня полнейшим сюрпризом: я ставила на черный или глухой коричневый. Будь у него шанс поужинать с кем угодно из мертвых, он выбрал бы леди Диану — над этим я долго ржала, будучи уверенной, что он назовет какого-нибудь нафталинового британского классика. Он уверяет, что у него феноменальная фотографическая память; терпеть не может спорт, но насильно загоняет себя в зал минимум трижды в неделю; и он пустил слезу, когда…
— Эй, помнишь, как ты ревел белугой, когда я рассказала тебе историю про песню Creep у Radiohead и про моих родителей? — прерываю я тишину.
Майлз протяжно стонет:
— Ответ на этот вопрос, который ты успела задать мне уже раз двадцать, неизменно положительный, Лайвли. Избавлю тебя от трудов на будущее: он не поменяется, усекла?
— Петросян во плоти.
— Чего о тебе уж точно не скажешь.
Неделя выдалась не из легких. Несмотря на тонны информации, которые мы друг о друге впитали, не проходило и дня без стычек и обмена ядовитыми подколками. Такое ощущение, что наши мозги физически не способны мирно сосуществовать дольше определенного лимита. У нашего перемирия каждый вечер истекал срок годности, и стоило стрелкам перешагнуть черту, как мы моментально превращались в прежних соседей, готовых перегрызть друг другу глотки.
Как бы там ни было, это дело десятое. Наша единственная задача — безупречно отыграть этот гребаный спектакль на выходных, и дело с концом. Родня впервые увидит меня в счастливых отношениях и решит, что чертово проклятие пало. К следующим семейным посиделкам я состряпаю дежурную отмазку: улетел к предкам в Лондон, свалился с гриппом, сломал лодыжку. А через пару месяцев я торжественно объявлю о нашем расставании. Проще простого.
Да, фактор Ниса я тоже учитываю. Скрыть от него правду я не смогла — за все годы нашего братства у меня это ни разу не вышло. Пришлось признаться, что всё это цирк, и хотя он свято уверен, что это перегиб, который выйдет мне боком, он позволил мне поступать так, как я считаю нужным. Я знаю: эта тайна останется строго между нами, и он унесет ее в могилу. Не только потому, что любит меня и я его любимица, но и потому, что через пару месяцев он просто-напросто выкинет это из головы.
Стоит мне переступить порог родного дома, пока плетущийся следом Майлз затаскивает наши чемоданы, как я буквально примерзаю к полу.
В гостиной собрался почти весь наш табор. И все пялятся на нас. Картина один в один как в кино: персонажи посреди оживленного базара резко затыкаются и уставляются на тебя с убийственно-драматичными минами, вгоняя в дикий ступор.
Мама застыла посреди комнаты с подносом домашнего печенья. У Аполлона вопросительно вздернуты брови, а Лав замерла с приоткрытым от шока ртом. Нис обреченно обхватил голову руками — видимо, уже предвкушая грядущий апокалипсис. Гермес даже не пытается фильтровать неприкрытое охуение на физиономии, и я мысленно возношу молитвы за то, что Лиама нет поблизости, иначе они с ходу выдали бы залп из самых похабных шуточек.
Арес — натура столь же театральная и показушная, как и Херм, — ощутимо пихает последнего локтем в бок:
— А ну врубай свой суперрадар и скажи, разит от них сексом или нет. Я в упор не врубаюсь: моя сестра реально подцепила мужика или это левый тип помогает ей дотащить баулы?
— Это Майлз Уитмор, — объявляю я, пропуская его высер мимо ушей. — И да, он мой парень.
— Наконец-то рад познакомиться лично. Лиззи все уши мне вами прожужжала.
Присутствующие молниеносно переглядываются между собой. Поэтому я торопливо вношу поправку:
— Разумеется, исключая криминал и смертельные игры.
По комнате прокатывается дружное многоголосое «а-а-а-а» и шумный выдох облегчения; все разом оживают, поднимаются с мест и стягиваются к нам знакомиться.
Майлз легонько толкает меня локтем в бок:
— «Криминал»? Какие еще «игры»?.. Прости, о каких таких играх речь?
Я натягиваю приторную улыбку:
— Расскажу в наш медовый месяц, любимый.
Мама, кажется, втрескалась в него с первого взгляда. Она коршуном налетает на него первой, наперебой причитая, как она счастлива, что рядом со мной наконец-то появился такой мужчина. Проблема возникает ровно тогда, когда я считаю нужным напомнить ей, что она видит его первую минуту, а мама без тени смущения выдает: «Или мне кажется, или внешне он чисто твой типаж?» Тот высокомерно-самодовольный оскал, которым Майлз мгновенно одаривает меня, будет сниться мне в кошмарах до конца моих дней.
Они по очереди подходят жать руки. Гермес нагло расталкивает всех локтями, чтобы пробиться первым. Он сгребает Майлза в объятия без малейших церемоний, но благодаря моим экспресс-курсам по выживанию в нашей семейке Майлз оказывается морально готов и даже глазом не моргает.
Майлз держится безупречно со всеми. Он помнит каждую сраную деталь, которую я ему скармливала, и непринужденно вворачивает их в разговор. Меня начинает откровенно бомбить, потому что этот засранец оказывается куда более одаренным актером, чем я, швыряющаяся кейсом от AirPods ради демонстрации священного гнева.
Он ведет себя настолько идеально, что на меня тяжелым саваном опускается глухая тоска, сковывая горло в удушающей хватке. Моя семья души в нем не чает, зная его без году неделю — точнее, считаные минуты, — и ни единая живая душа не догадывается, что всё это дешевая бутафория, и такого мужчины рядом со мной нет и в помине.
Это цирк, но вместе с тем — именно то, о чем я втайне грезила всю сознательную жизнь. То же самое чувство, которое захлестывает меня каждый раз, когда я вижу рядом Хелл, Локи, Хэрин, Рори и всех остальных половинок моих братьев и кузенов.
Мама тепло обнимает меня за талию и опускает голову мне на плечо:
— Он такой красивый, такой воспитанный, статный… Господи, да ты должна в пояс кланяться тому проклятию, что держало тебя в девках столько лет, раз в награду оно подогнало тебе ТАКОГО мужчину.
Так, ладно. Похоже, затея с этим спектаклем была грандиозной ошибкой. Слезы уже предательски жгут веки, норовя брызнуть наружу.
— Ну и какой у нас план на сегодня? — подает голос Майлз, закончив рукопожатие с Дионисом.
— Соберемся за большим семейным ужином, познакомишься с остальными, — посвящает его Тейя. — А после еды отдохнем за какими-нибудь играми. Завтра роспись ровно в одиннадцать утра, так что нужно хорошенько выспаться.
— А, точно. Лиззи говорила, что вы фанатеете от игр и дико азартные.
Арес тут же предостерегающе выставляет ладони:
— И про какие такие «игры» она тебе заливала? Надеюсь, не про Лабиринт Минотавра с мачете наперевес?
Аполлон отвешивает ему увесистый подзатыльник.
Майлз вежливо улыбается, но в ту же секунду наклоняется ко мне и цедит сквозь зубы:
— «Минотавр с… мачете»? Я не ослышался? «Мачете»? Он реально сказал «мачете»?
— Арес у нас шутник от бога, — торопливо отмахиваюсь я.
— Но перед ужином нам нужно сделать кое-что еще, — добавляет Поси.
Мы с ним, Зевс, Арес, Нис и мама обмениваемся быстрыми выразительными взглядами. Это дело касается исключительно нашей шестерки, остальная семья не участвует, хотя и знает, о чем речь. Точнее, в курсе абсолютно все, кроме, пожалуй, самого Майлза.
— Моего отца похоронили в Греции, куда гроб отправили после панихиды здесь, в Калифорнии, — объясняю я ему, пока остальные прощаются с нами и назначают встречу в ресторане через пару часов. — Но мы выкупили колумбарную нишу на местном кладбище, чтобы у нас было символическое место, куда можно прийти в любой момент, не летая через океан в Европу. Мы навещаем его как минимум раз в год, но куда чаще просто приезжаем в Халф-Мун-Бей, садимся перед его второй могилой и говорим с ним. И нам очень хотелось прийти сюда перед свадьбой Поси, вот.
Майлз слушает затаив дыхание, и с каждым моим словом его взгляд становится всё мягче и глубже. Он убирает с моего лица прядь волос и бережно заправляет ее за ухо — один из тех тактильных жестов из нашего утвержденного списка. На долю секунды мне кажется, что всё происходит на самом деле, а не ради спектакля перед братьями, которые исподтишка пялятся на нас, свято веря, что выглядят эталоном тактичности.
— Тогда я… останусь здесь, ладно? А вы просто скиньте мне адрес ресторана.
— Или мы можем составить ему компанию! — вопит Гермес, выныривая из приоткрытой входной двери.
Готова поспорить на что угодно: он караулил в засаде, выжидая удобного момента, чтобы остаться с Майлзом один на один и вытрясти ответы на те миллиарды вопросов, что прямо сейчас роятся в его дурной любопытной башке.
Мама, похоже, придерживается схожего мнения, потому что тут же вмешивается:
— А почему бы тебе не поехать с нами?
— Нет! — выпаливаю я слишком резко, спровоцировав волну недоуменных взглядов. — В смысле… это сугубо семейное дело. Личное. Да и мы вместе не настолько долго. Я бы поняла, будь это Хелл, или Хэрин, или…
Они продолжают буравить меня взглядами.
— Ну то есть… а вдруг он бросит меня на следующей неделе? — Я перевожу всё в шутку, но даже моим собственным ушам смешок кажется насквозь фальшивым. — И у Поси на всю жизнь останется осадочек, что бывший его сестры торчал с нами на могиле нашего отца.
— Гера, ты вечно всё катастрофизируешь, — укоряет меня мама.
— Я не собираюсь бросать тебя на следующей неделе, — негромко роняет Майлз.
Я физически не могу поднять глаза на него, хотя кожей чувствую его тяжелый взгляд:
— Через месяц. Через год. Суть не в сроках, а в том, что всё может пойти прахом, и воспоминание…
Вот теперь я окончательно убеждаюсь: притащить его сюда было худшей ошибкой в моей жизни. Чистым безумием. Потому что Майлз — фальшивый бойфренд, с которым мы в лучшем случае сухо поздороваемся при случайной встрече на лестничной площадке. В понедельник цирк свернет шатры, и никто из моих родных больше никогда его не увидит.
— Лиззи, я вообще не против. Пусть едет с нами, — тепло поддерживает Пос.
Я мотаю головой с такой бешеной силой, что мозг едва не бьется о черепную коробку.
— А что, если я поеду с вами, но просто подожду в машине? — предлагает Майлз. — Чтобы не нарушать ваш сокровенный момент.
Кажется, никогда в жизни этот человек не вызывал во мне столько острой симпатии, сколько в эту самую секунду.
Теплые пальцы осторожно касаются моей руки, безвольно опущенной вдоль бедра. Майлз едва ощутимо сжимает мою ладонь, привлекая внимание. Я наконец поднимаю глаза и натыкаюсь на его взгляд — в нем светится самая искренняя, непритворная тревога.
— Ты как? Всё хорошо?
Я сглатываю ком в горле и киваю:
— Спасибо.
— Пустяки, брось.
Мы отправляемся на прокатной машине, прихватив с собой Поси и Ареса. Тейя, Нис и Зевс едут следом на маминой. Мы паркуемся у въезда в «Скайлон Мемориал Парк», а Майлз остается сидеть за рулем. Посейдон делает последнюю попытку позвать его с нами, но Майлз смотрит только на меня и спокойно отвечает:
— Лиззи так будет спокойнее. Я сделаю так, как хочет она.
Это, впрочем, не мешает маме тут же подхватить меня под локоть и заговорщически прошептать на ухо, какой он внимательный, чуткий и просто идеальный. Зная ее, признайся я сейчас, что всё это спектакль, она бы на полном серьезе предложила скидываться ему на ежемесячную зарплату, лишь бы он продолжал изображать моего жениха.
Стоит нам миновать ворота мемориального парка, как перешептывания затихают сами собой. Единственные звуки в этой тишине — шорох подошв по густой траве и мягкое шуршание колес инвалидной коляски Зевса, которую он попросил толкать именно меня. Когда он выматывается и нуждается в помощи, он всегда доверяет это либо мне, либо Лиаму.
По мере приближения к отцовской плите воздух словно густеет от тихой грусти. Но это не та рвущая жилы боль, от которой не продохнуть; это совсем не похоже на тот кошмар, что творился в первые месяцы после трагедии. С годами мы научились ценить ту самую тишину, о которой нам без конца говорила мама. Тейя стала нашим спасительным якорем посреди бури горя — стойкость, перед которой мы преклоняемся каждый божий день. Потеряв мужа, самую большую любовь всей своей жизни, она поставила нашу боль выше собственной. Она до последнего спасала нас, а не себя — пока мы с ужасом не заметили, как она медленно угасает на глазах. Тогда мы установили железное правило: право страдать есть у каждого из нас; мы можем плакать когда угодно, не пытаясь строить из себя несокрушимых ради других.
Только так, рука об руку с терапией, мы приняли и прочувствовали мантру, которой папа когда-то научил маму, а она передала ее нам.
Тишина — это тоже часть песни.
Папа был самой прекрасной мелодией, которую нам только доводилось слышать. Но то, что теперь вместо нее звучит тишина, вовсе не мешает нам любить эту песню и вспоминать о ней со светлой улыбкой.
Наш ритуал отточен до мелочей и никогда не меняется. Мы опускаемся прямо на траву, выстраиваясь полукругом перед надгробным камнем.
Гиперион Гэвин Лайвли
Порой мне до сих пор кажется дикостью видеть его имя, высеченное на холодном граните. Несмотря на прошедшие годы, в голове не укладывается, что человека, которого я любила так сильно, больше нет на этой земле.
— Странное чувство — продолжать любить того, кто уже не может принять твою любовь, — шепчу я в пустоту.
Арес задумчиво кивает:
— Я тут на днях залип на одно видео в тиктоке, там говорилось…
— Я очень надеюсь ради твоего же блага, что ты не собираешься нести свою фирменную хуйню на могиле нашего отца, — сквозь зубы обрывает его Зевс.
— Да папа бы поржал, он меня отлично знал! И вообще-то нет, там была серьезная мысль, но у вас же вечно ко мне предвзятое отношение!
— Хочу напомнить, что на свадьбе Хайдеса и Хейвен ты сунул священнику иконку с Бритни Спирс.
— И че такого?
Посейдон безбожно прыскает со смеху. Мама изо всех сил держит лицо, хотя уголки ее губ предательски дрожат. Она отродясь не умела изображать строгую чопорную родительницу.
Я тоже отлично помню эту карточку. Лицо Бритни было криво прифотошоплено поверх лика падре Пио. Мы тогда всем табором ломали голову, почему он хотя бы святую женщину не выбрал, раз на то пошло. Но в этом весь Арес.
— Ну и чего там было в твоем тиктоке? — подталкиваю я его.
Он открывает рот, но тут же захлопывает:
— Всё, забыл. Это вы виноваты — вечно обламываете мои духовные порывы.
— Как бы мне хотелось, чтобы он был сейчас с нами, — тихо роняет Поси. — Чтобы мы ехали на роспись вместе в машине, врубив на полную Hey Jude, и папа орал вместо «Джуд» «Поси», как в моем детстве. Чтобы я стоял у алтаря, поднял глаза — а он сидит там, в первом ряду, и ревет в три ручья, как последний плакса.
Мама улыбается сквозь блеснувшие слезы:
— О да, он бы рыдал навзрыд без остановки, а мне пришлось бы отпаивать его валерьянкой.
— А на банкете задвинул бы самый душераздирающий тост на свете, — подхватываю я.
Поси улыбается, но одинокая слеза скатывается по его щеке и теряется в уголках губ.
Арес сидит рядом, задумчиво выдергивая травинку и накручивая ее на палец:
— Пос, клянусь всеми богами: если на банкете заиграет Creep у Radiohead, я лично начищу тебе табло.
— Ты? Начистишь? — с язвительной усмешкой переспрашивает Зевс.
— Ну, подпрягу Джареда или Хайдеса. Или Гадюку. Смотря кто окажется ближе и будет больше настроен переломать жениху кости.
Мама хлопает в ладоши, торопливо смахивает слезинки со щек и расплывается в ослепительной улыбке:
— Так, хорош разводить сырость и раскидываться угрозами, мы вообще-то семья, зарубите себе на носу. Мы пришли сюда почтить его память, а не тонуть в соплях. Завтра у Поси свадьба, так что выше нос.
— Полностью согласен, — отзывается Зевс.
— Ну еще бы, маменькин сынок подал голос, — глумится Арес.
— Ты прекрасно знаешь, что я заставлю тебя визжать от боли, просто прихватив твое ухо двумя пальцами.
— Знаю, блять. — Арес испуганно зажимает уши ладонями и отползает назад по траве. — Не надо, пожалуйста.
Эта сцена вызывает дружный хохот, и воздух вокруг нас мгновенно теплеет. Первоначальная щемящая тоска начинает податливо размягчаться, словно кусок глины в руках скульптора. Перетекая из одной колкой семейной шутки в другую, она превращается в светлую ностальгию, согретую чистой любовью.
— Я вспомнил цитату из тиктока! — вопит Арес, перебивая всеобщий треп.
— Ну давай, выкладывай, — подталкиваю я его.
— Короче, там объясняли, что горе со временем не становится меньше. Оно не рассасывается и не слабеет. Горе остается в тех же масштабах, в каких обрушилось на нас в самую первую секунду. Меняемся только мы сами. Живя дальше, двигаясь вперед и сохраняя память, мы растем вокруг этой боли и в итоге становимся больше нее.
Мы все на мгновение затихаем; думаю, каждый из нас прокручивает его слова в голове и приходит к выводу, что это именно то, что нам сейчас было жизненно необходимо услышать.
— И разве вы не делаете прямо сейчас именно это? — тихо произносит мама. — Ну вот серьезно: когда несколько лет назад мы все оказались на Олимпе, потому что Кронос захотел швырнуть Хейвен в лабиринт, я, честно признаюсь, вообще не видела просвета впереди. Скажу положа руку на сердце: я была в первобытном ужасе, потому что дурное предчувствие твердило мне, что для многих из нас всё закончится гробом.
Арес строит кислую мину:
— Оу, ну спасибо за доверие, мамуля.
Она пропускает его шпильку мимо ушей:
— И всё же вы стоите передо мной, мы все стоим здесь. Вы не сломались, вы продолжили жить, вы строите невероятные, прекрасные жизни — вопреки всей грязи, потерям и боли. Вы растете вокруг этой раны и становитесь сильнее нее. Я горжусь каждым из вас. Горжусь быть вашей матерью. Никогда об этом не забывайте.
Арес тут же сгребает ее в охапку. Они с Зевсом могут до хрипоты обзывать друг друга маменькиными сынками, но по факту оба привязаны к ней одинаково крепко.
Я выдавливаю улыбку, делая вид, будто ее слова тронули меня до глубины души, и старательно отвожу взгляд от остальных. К счастью, все слишком заняты мамой, чтобы заметить мощеную стену стыда и неловкости, которая прямо сейчас вырастает вокруг меня. Тело намертво сковано судорогой, и меня сжирает отчаянное желание вскочить на ноги и бежать отсюда без оглядки.
Гордилась бы она мной, узнай, что Майлз — никакой мне не парень? Гордилась бы, если бы я призналась, сколько бокалов вина высаживаю в одиночку на террасе за неделю? Гордилась бы, скажи я ей, что давно поставила крест на любых попытках знакомиться с людьми? Что я сдалась и похоронила веру в любовь? Что я порой неделями не звоню братьям, даже когда выть хочется от тоски, просто потому, что чувствую себя ущербной неудачницей, портящей чужое безоблачное счастье?
Считала ли бы она до сих пор, что я «расту вокруг горя»? Что я делаю со своей жизнью что-то невероятное — прямо как остальные?
Я даже не замечаю, в какой момент они дружно поднимаются на ноги. Прямо перед моим носом появляется раскрытая ладонь. Нис.
— Ты в порядке? — вглядывается он в меня.
— Да.
— Ну погнали тогда.
— Сколько у нас еще времени до ресторана?
— Минут сорок пять, наверное, милая. А что? — Мама подходит ближе и бережно обнимает меня за плечи сверху. — Всё точно хорошо?
Я насильно натягиваю улыбку:
— Конечно, просто… мне нужно побыть здесь еще немного, с папой. Вы же все влезете в кроссовер, да? Майлзу незачем срываться и кого-то подвозить.
— А… Ну да, мы все поместимся. Но ты уверена, что не хочешь, чтобы кто-то остался с тобой?
— Уверена, мам, не переживай.
Братья по очереди чмокают меня в щеку. Единственный, кто мнется на месте и задерживается на пару секунд дольше остальных, разглядывая меня сверху вниз с руками, глубоко засунутыми в карманы брюк, — это Нис.
— Ты ведь в курсе, что проклятие, над которым ты ржешь столько лет, не существует на самом деле?
У меня перехватывает дыхание:
— Ты к чему это вообще…
— Ты ведь понимаешь, что на тебе нет никакого ебучего рока, запрещающего тебе встретить любовь, Лиззи?
Я с трудом проталкиваю застрявший в горле ком:
— Понимаю.
— Вот и славно. Но на всякий случай я продолжу долбить тебе это в мозг. Если что-то понадобится — набирай. Хотя сдается мне, ты в надежных руках: вон тот Майлз сидит и послушно ждет тебя в тачке.
Он разворачивается ко мне спиной и неспешно шагает по дорожке. Я очухиваюсь слишком поздно и кричу ему вслед:
— Что это значит?!
Он не оборачивается.
— Дори! Что это значит?!
Он лишь лениво машет ладонью в воздухе, даже не сбавляя шага:
— Ты прекрасно понимаешь, о чем я. А если не понимаешь — напряги хоть немного свои мозги, сама допрешь.
— Дионис!
Сколько бы я ни орала, он просто растворяется в закатных лучах, превращаясь сначала в размытый силуэт, а затем и вовсе исчезая из виду.
Я остаюсь одна перед гранитной плитой в память об отце. У меня нет ни малейшего желания копаться в словах брата. Я подползаю вплотную к холодному камню и прижимаюсь к нему виском. Словно это и правда папа; словно я всё еще та маленькая девочка, чья любая беда испарялась без следа, стоило отцу крепко прижать меня к груди.
Мимо изредка проходят редкие посетители кладбища, но никто не косится на меня с осуждением — скорее наоборот. Кто-то ободряюще улыбается, на чьих-то лицах читается трогательное сочувствие к моей скорби.
— Лайвли.
Неожиданный голос — хоть и мягкий, спокойный — заставляет меня вздрогнуть всем телом.
Майлз стоит в паре шагов от меня, скрестив руки на груди. Темные очки по-прежнему на нем, скрывая взгляд, так что прочесть выражение его лица мне не под силу.
— Ты что здесь делаешь?
— Ваша семейная сходка закончилась. Нет ни одной причины, по которой ты должна торчать в одиночестве на кладбище, пока солнце садится и вокруг сгущается тьма.
— Надеюсь, ты продемонстрировал эту показную заботу моим братьям и маме, чтобы сделать спектакль еще правдоподобнее?
Он на секунду заминается, затем шумно выдыхает:
— Ну да, само собой. Твоя мама объявила, что я истинный джентльмен. И вообще лапочка. — Он слегка морщит лоб: — Она мне даже щеки потрепала.
— Не обижайся на нее, она чересчур темпераментная.
— Да брось, она классная. Видно, что женщина с железным стержнем и огромным сердцем.
— Так и есть.
— Твой отец был таким же?
Внезапный порыв ветра растрепывает мои волосы. Я обнимаю себя за плечи:
— Нам не обязательно разговаривать. Мы же одни.
Нам не нужно ничего и никому доказывать.
Майлз медленно делает пару шагов вперед — словно опасается, что я вот-вот брошусь на него с кулаками. Он стягивает с себя черную кожаную куртку и аккуратно набрасывает мне на плечи. Я задерживаю дыхание, не находя в себе сил протестовать. Во-первых, потому что меня и правда начинает пробирать вечерняя сырость, а во-вторых — потому что я попросту не знаю, что сказать.
В конце концов он опускается на траву по другую сторону надгробия, старательно следя за тем, чтобы не задеть холодный камень.
— Спасибо, — шепчу я.
— Пустяки.
Я поворачиваю к нему голову. С моего места виден лишь его четкий профиль. Прямая линия крупного породистого носа, каштановые пряди, небрежно зачесанные назад, но то и дело падающие на лоб. Словно прочитав мои мысли, он снимает солнцезащитные очки и задвигает их на макушку, убирая густую шевелюру назад. Его глаза прикованы к размытой точке на темнеющем небе; ума не приложу, о чем он сейчас думает.
— Что ты делаешь? — не выдерживаю я.
— То же самое, что и ты.
Безоружная простота, с которой он это роняет, заставляет мое сердце предательски пропустить удар.
А следом накрывает глухое раздражение.
— Почему ты не был таким любезным все те три месяца, пока мы собачились и ненавидели друг друга?
— Я не «любезный». Я не могу угнать машину и бросить тебя куковать здесь пешком. Так что я тупо вынужден делать то же, что и ты.
Я снова резко разворачиваюсь к нему с отвисшей челюстью.
Майлз коротко подмигивает мне:
— Шучу я, не кипятись.
Я шумно фыркаю и захлопываю рот. Меньше всего на свете мне улыбается устроить грызню с моим невыносимым фальшивым хахалем прямо на символической могиле отца — после того, как я только что пережила интимнейший душевный раздрай, буквально обнимая гранитную плиту.
— Могу задать тебе вопрос?
Я неопределенно мычу в ответ.
— Что твой отец любил больше всего на свете?
Я теряюсь. Этот вопрос снова выбивает меня из колеи. Он не пошевелился, но теперь его голова повернута прямо ко мне, и он не отводит немигающего взгляда.
— Зачем тебе это?
— Потому что мне искренне любопытно, каким человеком он был, но при этом я понимаю, что тебе тяжело выворачивать передо мной душу о нем. То, что человек искренне любит, говорит о его натуре куда больше любых биографий. И мне показалось, что на этот вопрос тебе будет ответить куда проще и не так больно.
Оу.
О боже.
Чем дольше я прокручиваю в голове его логику, тем отчетливее понимаю, насколько он чертовски прав и насколько безупречно это попадает в цель.
— Вообще-то две, — уточняю я. — Больше всего на свете Гиперион Лайвли любил свою семью и музыку.
Майлз вытягивает руку и указывает пальцем на гранитную плиту:
— «Тишина — это тоже часть песни».
— Это было его жизненной философией. Он утверждал, что красота музыки кроется не только в аккордах, мелодии, вокале исполнителя или гармоничном переплетении инструментов. Для него существовали еще и тишина перед первым звуком — густая от предвкушения и адреналина, — и тишина, наступающая после финала, когда ты замираешь и понимаешь, открыл ли только что один из своих новых любимых треков на всю жизнь. Точно так же он смотрел и на саму жизнь. Пустота и тишина, оставшиеся после чьего-то ухода, не способны стереть всю ту музыку, которую человек успел создать, пока был рядом.
Глаза Майлза — две черные бездонные омута — не отпускают моего взгляда. Он смотрит на меня с такой всепоглощающей интенсивностью, что я вынужденно опускаю глаза, но тут же снова вскидываю их — не в силах противиться этому притяжению.
— Это потрясающая мысль. Мне бы очень хотелось включить ее в то, чему я учу своих студентов.
Я улыбаюсь:
— Серьезно? Думаешь, она заслуживает стоять в одном ряду со всей той великой литературой, которую ты штудировал годами и теперь преподаешь другим?
— Литература — это не только признанные поэты и классики, которых университетская система решила засунуть в учебные планы. В этом мире миллиарды слов, написанных и сказанных миллиардами простых людей, так никогда и не дождутся своего читателя. Я иногда ловлю себя на мысли: сколько шедевров пылится где-то там, за пределами аудиторий, пока я изо дня в день вынужден пересказывать одни и те же тексты — пусть даже безупречные? — Он шумно выдыхает: — Я искренне рад, что услышал слова твоего отца.
Не понимаю, почему от его слов у меня так отчаянно щемит в груди. Наверное, потому, что при жизни папа так и не дождался никакого официального признания. Он, разумеется, никогда к нему и не стремился. Просто… порой мне так хочется знать наверняка, понимал ли он, насколько безгранично мы были ему благодарны, как гордились всем, что он для нас сделал. До такой степени, что мне хочется выйти на площадь и прокричать на весь гребаный мир о каждом его невероятном поступке.
— Вы только гляньте: неужели на лице Геры Лайвли промелькнула улыбка?
Я закатываю глаза:
— Тебе обязательно нужно всё испортить.
Майлз с тихим смешком поднимается на ноги и протягивает мне руку:
— Готова ехать?
— А вот ты готов познакомиться с остальным табором и пережить ужин в окружении всех Лайвли разом?
— Твоя семейка забавная. Лиам только что на полном серьезе спросил, не хочу ли я следующим летом рвануть с ним, Гермесом и Посейдоном на Санторини.
Я поднимаюсь сама, принципиально проигнорировав его протянутую ладонь, и отряхиваю джинсы от налипших травинок:
— Типичный Лиам.
— Я готов, Веснушка. Хотя мне всё же хотелось бы прояснить пару моментов насчет Минотавров с мачете и «криминала».
— Забудь. Поверь мне на слово.
— Ты хотя бы можешь сказать, как твой брат ослеп на один глаз?
— Про это тоже забудь.
— А Зевс в…
— Лучше не надо.
Остаток пути до ворот кладбища мы шагаем в тишине. Дойдя до машины, Майлз вальяжно прислоняется к пассажирской двери, преграждая мне путь. Он покручивает ключи на пальце, оглядывая меня с нарочито недовольной миной:
— А что Дионис имел в виду, когда шепнул мне ни в коем случае не играть с Аполлоном в «Виселицу»?
Я уставляюсь на него тяжелым взглядом, не издавая ни звука, даже единого слога.
Он понимающе кивает и распахивает передо мной дверцу тачки:
— Всё, проехали. Молчу.