БОГ ВИНА
Геру часто называют «Басилея», то есть «царица». Ее власть неразрывно связана с общественным порядком и институтом брака: она богиня не романтической любви — прерогативы Афродиты, — а законного союза и стабильности.
Маилз
Эта семейка — одна из самых отбитых, каких я только встречал за всю свою гребаную жизнь.
Но отнюдь не со знаком минус. Мое впечатление сугубо восторженное, пусть я и продолжаю гадать, что они вкладывают в понятия «криминал», «смертельные игры» и, главное, какого хрена за фрукт этот «Минотавр с мачете».
Мне всё стало ясно с первых же минут нашего знакомства, а за последующие часы уверенность лишь окрепла. Они не из тех семей, к которым можно приклеить дежурную банальщину вроде «дружные» и «любят друг друга». Между ними существует нечто неизмеримо большее, за чем я неотрывно наблюдаю с самого начала банкета: эти ребята без раздумий перегрызут глотку или отдадут жизнь друг за друга. Тут дело не просто в сплоченности, а в каком-то глубинном чувстве единения. Они принадлежат друг другу — в самом поэтичном смысле этого слова. Что невольно вызывает у меня улыбку, если учесть, что все они приемные. В голове не укладывается, как родителям удалось собрать под одной крышей столько детей, которые выглядят так, словно сама природа создала их для идеальной гармонии.
Гермес, Лиам и Посейдон — это ходячий пожар и душа любой попойки. Мне успели шепнуть, что еще со времен колледжа эта троица гордо именует себя «ТриМудозвона». Когда я поинтересовался историей прозвища, исчерпывающее пояснение прилетело от Хайдеса:
— Потому что их ровно трое и они первостатейные, феерические мудозвоны.
Я заржал вместе с самими виновниками торжества. И вот еще одна деталь, которая меня в них поражает: они безбожно стебут друг друга, собачатся на ровном месте, а уже через минуту обнимаются как ни в чем не бывало. Я лично в этом убедился, когда Гермес перегнул палку с Афиной, и та без раздумий запустила в него вилкой — лишь затем, чтобы через секунду оказаться зажатой в удушающих братских объятиях. Хелл заранее предупредила меня, что в этой семье летающие столовые приборы посреди семейного обеда — абсолютная норма. Порой в ход идут тарелки со стульями. Сказала, я быстро привыкну.
Аполлон — самый нелюдимый и закрытый из всех. Перекинуться с ним словом мне пока не довелось, но я изучил его от и до. И шуточку про то, что с ним нельзя садиться играть в «Виселицу», я отлично запомнил. Ведь это же была шутка, правда?
Был один предельно щекотливый момент, когда «ТриМудозвона» заставили меня отпить коктейль сначала через оранжевую трубочку, а потом через желтую, с пристрастием выпытывая, чувствую ли я разницу. Услышав мой отрицательный ответ, они искренне опечалились, в то время как вся остальная семья дружно выдохнула с облегчением и осыпала меня благодарностями. Еще один ребус, который мне предстоит вытрясти из Геры позже.
Зевс — наименее дружелюбный из всей компании, если уж обязательно нужно найти хоть какой-то изъян. Он не хамит, нет, но держится настороже. Скупой на эмоции, без намека на дежурные шуточки или вежливые улыбки. Арес заверил, что он так ведет себя со всеми без исключения, а Тейя мягко пояснила, что он типичный старший брат-параноик и просто прощупывает меня на прочность.
Знал бы он, что проверять тут нечего…
Впрочем, больше всего меня напрягает Дионис. Во-первых, из всех братьев именно с ним у Геры самая тесная душевная связь. А во-вторых — он единственный, кто посвящен в наш секрет. Изображать влюбленного до беспамятства бойфренда под его прицелом — та еще задачка. Всё равно что играть сцену на съемочной площадке, когда прямо напротив сидит Леонардо Ди Каприо и препарирует каждое твое микродвижение. Давление ощущается неслабое, чего уж там.
Но сильнее всего меня выбивает из колеи сама Гера рядом с ними. Это совсем не та фурия, что орала на меня с балкона, расплескивая белое вино из бокала. И не та уставшая соседка с потухшим взглядом, которую я изо дня в день встречал на лестнице после тяжелой рабочей смены.
В кругу семьи эта девушка буквально светится изнутри. Она здесь не Гера, не Лайвли. Она здесь — Лиззи. Как бы бредово это ни звучало со стороны, я уверен, что для ее братьев и кузенов в этом заложен огромный смысл.
Мне доводилось ловить мимолетные, потрясающие вспышки настоящей Лиззи, но они всегда были слишком краткими — пусть и чертовски яркими, — чтобы я мог узнать ее ближе. Мне-то, положа руку на сердце, всё это время доставалась исключительно невыносимая мозгоклюйка.
К десерту мы оба ничего не заказываем. И пока остальные с аппетитом уплетают сладкое и негромко переговариваются, я закидываю руку на спинку ее стула и придвигаюсь вплотную.
Я убираю волосы с ее лица, заправляя непослушную прядь за ухо, чтобы подобраться к ней как можно ближе, и шепчу прямо на ухо:
— Самое время перейти к пунктам из списка разрешенных публичных нежностей.
Я кожей чувствую, как ее тело мгновенно деревенеет:
— Что ты задумал?
— Сам пока не знаю, но я спиной чую испепеляющий взгляд Зевса и всерьез опасаюсь, что он испепелит меня прямо за этим столом.
Она сдерживает улыбку:
— Майлз…
Признаться ей, что я всю неделю ждал легального повода просто прикоснуться к ней — исключено. Сегодня на ней длинное оранжевое платье без бретелей. Вырез сердечком открывает взору вещи, на которые я физически не могу смотреть без того, чтобы не заливаться краской как сопливый юнец, а от разреза на бедре у меня перехватило дыхание, едва она вышла из комнаты. Знай она всю правду… что ж, боюсь, реакция будет бурной. Либо до нее наконец дойдет то, что она упрямо отрицает, свято веря в собственное выдуманное проклятие.
Мне до боли хочется, чтобы она оставалась той самой Лиззи, какой бывает с семьей, и когда мы вернемся в Нью-Йорк. Но я почти уверен, что передо мной снова захлопнется броня Геры, которая на дух меня не переносит и с которой мы собачимся через вечер.
Хотя крошечные подсказки она мне давала. Например, когда болтает по телефону на террасе: ее искрометный юмор, поразительная способность мгновенно находить нужные, согревающие слова для того, кто на другом конце провода. Я вижу это по тем вечерам, когда принципиально не зову к себе никого и выхожу на балкон ждать ее, зная, что рано или поздно она выйдет с бокалом. В такие моменты она держится куда спокойнее, а ее шпильки теряют ядовитую остроту.
Господи, неужели всё дело было исключительно в моих шумных потрахушках? Неужели настолько всё просто?
Увидев ее в родной стихии, рядом с близкими, я почувствовал, как внутри что-то щелкнуло. Я разглядел в ней черту, о которой прежде не догадывался и от которой теперь схожу с ума.
Гера никогда не лезет на авансцену. Напротив, она делает всё возможное, чтобы не отсвечивать лишний раз. Но она наблюдает. Молча, чутко сканируя всё вокруг. Она нутром чувствует обстановку и моментально вмешивается именно тогда, когда что-то идет наперекосяк: если кто-то на грани ссоры или назревает неловкость. Она не расталкивает людей локтями ради внимания, она просто держится рядом и делает шаг вперед ровно тогда, когда это жизненно необходимо. Редкий дар быть рядом в нужную секунду.
Не давая себе времени на раздумья, я опускаю ладонь на ее обнаженное бедро, закинутое на правую ногу. От соприкосновения с ее гладкой кожей по телу прошибает разряд тока, выбивая из колеи куда сильнее, чем я рассчитывал.
Она сглатывает, нервно облизывая губы в тщетной попытке сохранить невозмутимый вид:
— Ты что творишь? — цедит она сквозь зубы.
Свободной рукой я мягко перехватываю ее за подбородок, вынуждая поднять глаза и встретиться со мной взглядом. На несколько секунд я залипаю в зелени ее глаз и лишь сейчас замечаю золотисто-янтарные крапинки, рассыпанные вокруг зрачков, словно тончайшие прожилки чистого золота.
— Ты сегодня не стала замазывать веснушки, — шепчу я.
Ее щеки и аккуратный нос усыпаны мелкими рыжими искорками — яркими брызгами на фарфоровой молочной коже. До того чертовски красивыми, что мне хочется разглядывать их бесконечно, соединяя мысленными линиями в причудливые созвездия.
— У меня не было времени на сложный макияж…
— Хотела произвести на меня впечатление?
— Меньше всего на свете мне сдалось впечатлять собственного фальшивого хахаля.
— Почему ты ни разу не можешь подыграть мне и погладить меня по шерстке? Хоть один гребаный раз, Лайвли. Всего один.
Она закатывает глаза:
— Наверное, потому, что тебе вечно требуется подтверждение твоей запредельной неотразимости. Я здесь не для того, чтобы подкармливать твое эго — оно у тебя и без того раздуто до планетарных масштабов.
Я негромко усмехаюсь. Порой эту девчонку нужно просто выводить из себя до полного изнеможения. Мой взгляд соскальзывает к ее губам, тронутым нежной приглушенной помадой припыленно-розового оттенка, идеально подчеркивающей соблазнительный лучок Купидона. Рука сама тянется к ее лицу: я неспешно, плавно провожу подушечкой большого пальца по ее нижней губе, одновременно сокращая разделяющие нас сантиметры.
У нее вырывается прерывистый, дрожащий вдох:
— Помни: только уголок губ.
— Мы слишком близко к твоим родственникам, они сразу всё просекут.
Она хмурится:
— Ты о чем вообще? Майлз, ты не имеешь права целовать меня в…
— «Не имею права»? Или ты сама этого не хочешь? Скажи «нет» — и я отступлю прямо сейчас, без вопросов.
Ее секундная заминка бьет по моим рецепторам такой термоядерной дозой адреналина, какой я не испытывал уже целую вечность.
А затем наваждение рассеивается в единый миг.
— Нет, не хочу. Именно так.
— Странно.
— Что значит «странно»?
— А то, что ты вся пылаешь и едва дышишь.
— Здесь жарко.
— Не пизди, прямо над нами шпарит кондиционер. — Я выразительно киваю на потолок, разбивая ее дешевое оправдание с неприкрытым триумфом.
— Я сейчас врежу тебе прямо при всех, как тебе такой расклад? Заодно разыграем сцену драматичного расставания на глазах у публики и закроем этот балаган.
Она насмешливо улыбается, и я отвечаю тем же, с удовольствием принимая правила ее игры.
— Договорились. Тебе одолжить мои AirPods, чтобы эффектно швырнуть их в меня ради правдоподобного накала драмы?
Она издает насквозь фальшивый смешок:
— У меня под рукой целый арсенал из ножей и вилок. Так что прибереги наушники.
Я заминаюсь:
— Ты ведь прикалываешься, да?
В ответ мне достается ее фирменный саркастичный оскал.
— Точно так же, как вы прикалывались насчет Аполлона и «Виселицы», — пользуюсь я моментом, чтобы выведать подробности. — И про «криминал». И про Минотав…
— Может, лучше вернемся к нашему расставанию?
Эти загадки будут мучить меня по ночам.
Я слегка склоняю голову набок, одновременно сокращая разделяющее нас расстояние так, чтобы она не заметила подвоха. Идеальный угол, чтобы наконец попробовать эти губы на вкус, без сомнений.
— И всё же: могу я хотя бы получить прощальный поцелуй перед тем, как мы разбежимся? — шепчу я прямо ей в губы.
Гера морщит нос:
— Полагаю, этой пантомимы с интимным шептанием на ухо уже более чем достаточно. Моя родня вовсе не горит желанием смотреть, как мы сосемся прямо за столом, поверь мне на слово.
— А жаль.
Блять. Это должно было остаться не озвученной мыслью.
Без малейшего предупреждения Гера резко отстраняется, сбрасывая мою ладонь, всё еще покоившуюся на ее бедре:
— Я в дамскую комнату, — бросает она и выскальзывает из-за стола за моей спиной, даже не дав мне времени переварить сказанное.
Я замираю на месте, лихорадочно соображая, в чем я накосячил. И накосячил ли вообще. Затем поднимаю взгляд и провожаю глазами Геру: она лавирует между столиками, направляясь прямиком к выходу в уборные.
Я залипаю ей вслед так долго — даже когда ее силуэт уже скрывается из виду, — что кто-то замечает это и бесцеремонно занимает освободившийся стул. Чтобы выдернуть меня из оцепенения, человеку приходится демонстративно откашляться несколько раз подряд.
Дионис Лайвли. Густой румянец на лице красноречиво свидетельствует о том, что он влил в себя изрядно больше положенного. Гера не вдавалась в подробности, но, судя по всему, с алкоголем у парня непростые отношения.
— Здорово.
— Ты сейчас пялился на задницу моей сестры, мне не показалось?
Я давлюсь собственной слюной:
— Ну… вообще-то она моя девушка. Имею право, разве нет?
— Фальшивая, — уточняет он шепотом.
— Ладно, тогда я пялился на нее понарошку. Так получше?
Он цокает языком:
— Нет, не особо. Когда я протрезвею, я, пожалуй, разобью тебе лицо.
— Судя по тому, что мне рассказывали, трезвым ты не бываешь в принципе.
— Твоя правда. Тогда считай, что на этот раз легко отделался.
— Даже не знаю, кого из вас с Зевсом мне стоит бояться сильнее. Впрочем, круто, что вы так яростно опекаете сестру.
Нис притягивает к себе бокал Геры, на донышке которого плещутся остатки белого вина, и залпом осушает его:
— Лиззи заслуживает только лучшего. И наш прямой долг — проследить, чтобы она это получила.
— Бесспорно.
Он зевает во весь рот, даже не утруждая себя тем, чтобы прикрыть его ладонью:
— Давай уже, задавай вопрос, который вертится у тебя на языке.
— Откуда ты знаешь, что я…
— Я в стельку пьяный, но не тупой.
— Ладно. Тогда…
— Главное, чтобы вопрос не касался наших игр и уголовных статей, которые на нас висят.
— А насчет «Минотавра с мачете»?
— Про него тоже забудь.
Мы синхронно ухмыляемся, но он становится серьезным на секунду раньше меня.
— Объяснишь мне толком, что это за бред с проклятием? Про злой рок, который поставил на ней крест, и прочую катастрофическую чушь, о которой она без конца заикается, но никогда не говорит прямо?
Нис тяжело проводит ладонями по лицу, издавая усталый, глухой стон:
— Она не рассказывала тебе про парней, с которыми ей доводилось связываться?
— Нет. Заикнулась только про какую-то «половинчатую девственность», без подробностей.
— Скажем так: в любви ей тотально не везет. Если бы я вывалил на тебя весь список ее похождений, ты бы тупо не поверил. Я бы и сам счел это бредом сумасшедшего, если бы не наблюдал всё лично, своими глазами. Такое чувство, что она притягивает к себе исключительно бракованных ублюдков — у нее встроенный ебучий магнит на самых конченых уродов этой планеты. Один динамит ее на первом свидании, заставляя часами сидеть в одиночестве за столиком в баре. Другой целует ее вечером, а на следующий день ставит перед фактом, что начал встречаться с другой. Третий пытается затащить ее в койку на первой же встрече, а получив от ворот поворот, просто вышвыривает за порог посреди ночи, оставив одну на улице в одиннадцать вечера. Мы с Зевсом сорвались за ней посреди ночи и едва не вынесли к хуям дверь в квартиру этого мудилы.
У меня невольно округляются глаза.
Нис лишь равнодушно передергивает плечами:
— И таких историй еще вагон, я смогу пересказать их, только если у нас в запасе будет часов пять свободного времени.
Глухая, противная тошнота подкатывает к горлу, усиливаясь с каждой секундой. Дело вовсе не в переедании — ужин был отличным. Но от одной лишь малой части того дерьма, через которое пришлось пройти Гере, меня натурально выворачивает наизнанку.
Возможно, я далеко не образец благородного джентльмена, но любая девица, переступающая порог моей спальни, с первой минуты четко знает: ничего серьезного я не ищу, утром ей придется уйти, и исключений из этого правила не бывает.
— Короче, она свято уверена, что на ней висит проклятие, не дающее кому-либо полюбить ее по-настоящему. Поначалу это было просто семейной шуткой. Но сейчас я больше чем уверен: она превратила этот бред в незыблемый закон, по которому строит всю свою жизнь.
— Мне безумно жаль ее… и тех кретинов, которые умудрились ее упустить, — искренне признаю я.
Моя фраза заставляет его резко повернуть голову в мою сторону. Он прищуривается, сканируя меня с головы до ног так, словно перед ним редкий экзотический зверь:
— Чего ты уставился? — не выдерживаю я. — Твоя сестра красивая, я же не слепой. К несчастью, именно тем сердцам, в которых больше всего любви, достается меньше всего взаимности.
Кажется, этот ответ его успокаивает:
— М-да уж. А теперь переходи ко второму вопросу, который свербит у тебя в башке.
Твою мать. Я начинаю проникаться к нему уважением.
— Она говорила тебе что-нибудь обо мне?
— Кто именно?
— Гера.
Я жду. Но он не спешит отвечать; напротив, напрочь игнорирует меня и лениво оглядывается по сторонам, будто только сейчас осознал интерьер заведения, в котором мы провели последние два часа.
— Симпатичные синие стены, правда? — как ни в чем не бывало выдает он.
Я с глухим стуком припечатываю ладонь к столешнице:
— Что Лиззи наговорила тебе обо мне? — шиплю я одними губами.
— Что ты не даешь ей спать, потому что каждую ночь напролет дерешь очередную бабу и вы устраиваете нечеловеческий грохот.
— «Каждую ночь» — это явное преувеличение. От силы четыре вечера в неделю, максимум, — защищаюсь я. — И вообще, нет ничего криминального в нормальном желании потрахаться!
— Ну разумеется, нет. Криминал начнется тогда, когда я начищу тебе рыло, если ты посмеешь запудрить мозги моей сестре этим спектаклем. Если заставишь ее поверить, что она реально тебе интересна, только ради того, чтобы затащить ее в постель, а потом выставить на мороз.
Уж чего-чего, а подобного наезда я точно не ожидал. Но секунду спустя до меня доходит: Нис меня совершенно не знает — как и никто в этой сумасшедшей семейке. Да и сама Гера, положа руку на сердце, тоже. Она в курсе, где я учился и где преподаю, знает имена моих родителей и мой любимый цвет, но понятия не имеет, что я за человек.
— У меня даже в мыслях не было ничего подобного, — твердо заверяю я его, вложив в голос максимум честности, на которую способен.
— М-м-м, да, я так и думал.
— Тогда к чему этот базар с угрозами?
— Хотел посмотреть на твою реакцию.
— Ну и что ты понял? — спрашиваю я, краем глаза замечая, как Лиам ловко ворует с тарелки Афины недоеденный кусок торта.
Дионис увесисто хлопает меня по плечу — жест одновременно дружеский и предупреждающий:
— Давай сразу проясним одну вещь: мне глубоко насрать на большую часть того, что творится вокруг меня. Я слушаю от силы половину того, что несут мои родственники, и вникаю в четверть того, что они вытворяют. Но когда появляется ситуация, которая меня реально задевает — то, ради чего стоит пошевелить мозгами и отставить в сторону бокал вина, — я берусь за дело. И делаю это лучше, чем кто бы то ни было на этом свете. Догнал?
Я беру секундную паузу на размышление:
— Нет, не догнал. Ты куда клонишь?
Он подается вперед, понижая голос почти до шепота:
— Она тебе небезразлична. Разжигает твое любопытство — к бабке не ходи. Но если у тебя нет серьезных намерений, советую свернуть любые контакты сразу после этой свадебной клоунады и спокойно жить дальше. Желательно при этом раскошелиться на шумоизоляцию в спальне. В качестве финального аккорда мы объявим всем, что вы разбежались, и каждый пойдет своей дорогой. Если же в тебе есть хоть капля смелости и благих намерений — дерзай.
— С чего ты вообще взял, что она мне интересна?
Не думал, что так палюсь.
Дионис задумчиво покусывает губу, едва сдерживая лукавую ухмылку, пока подбирает идеальные слова, чтобы вскрыть все мои карты:
— Никто не играет настолько безупречно. На нее порой накатывает очевидная неловкость, а вот на тебя — ни единого раза. Ты смотришь на нее совсем не так, как смотрят понарошку, Майлз.
Мне нечем крыть. Я тяжело откидываюсь на спинку стула и упираюсь взглядом в пустую тарелку.
Правда ведь в том, что весь этот фарс — ложь в квадрате. Весь обман, который мы заварили, был просчитан мной до мельчайших деталей, а вовсе не родился из отчаянной утренней просьбы о помощи.
Та девица, с которой я провел ночь, даже не думала закатывать истерику и намертво баррикадироваться в моей спальне. Я соврал Гере только для того, чтобы вынудить ее сыграть для меня и предложить ответную сделку. Возможно, это омерзительный ход, но вместе с тем — единственный способ, который я нащупал, чтобы провести с ней время за пределами наших смежных террас и без риска немедленно ввязаться в собачью грызню. Мне до безумия хотелось, чтобы она увидела во мне Майлза, а не того назойливого соседа по балкону, с которым раз в две недели перекидываются дежурными любезностями сквозь зубы.
Позови я ее на свидание по-человечески, это выглядело бы дико. И каждый раз, когда я проводил вечер дома один и выходил караулить ее на балкон, я всеми силами пытался завязать хоть самый банальный диалог. Поначалу она шла на контакт, это было чертовски приятно, распаляло интерес, и мне хотелось большего. Она опускала броню и… неизменно наступал момент, когда она делала резкий шаг назад, возводила между нами непреодолимую пропасть и в панике сбегала.
Первое время наши стычки меня откровенно бесили. Потом — начали забавлять. Да чего уж там, даже ее язвительные оскорбления стали моей ежедневной дозой Геры Лайвли, без которой я уже не мог уснуть, не растягивая губы в идиотской улыбке.
Не знаю, делает ли этот обман поверх обмана меня ублюдком, жалким ничтожеством или конченым придурком. Мне плевать, потому что за последнюю неделю я узнал о ней столько всего, что физически не способен жалеть о содеянном. Наоборот: мне хочется, чтобы эта гребаная свадьба длилась целый месяц.
Но как мне вбить ей в голову, что она может дать мне реальный шанс? Что я не похож на тех омерзительных тварей, через которых ей пришлось пройти? И главное… как мне самому понять, согласится ли она быть со мной из-за искренней симпатии ко мне, или просто ухватится за тепло первого встречного, лишь бы разрушить выдуманное проклятие, к которому сама себя приговорила?
У меня тысяча вопросов и всего два жалких ответа. А эти два ответа порождают еще добрую сотню новых сомнений.
— Ну всё, раз Гера вернулась, можем расплатиться и двигать домой, — объявляет Тейя.
Лиззи замечает, что ее стул оккупировал Нис, и на пару мгновений одаривает нас с братом подозрительным взглядом, вздернув бровь. Я тут же подскакиваю к ней, без слов давая понять, что всё под контролем.
Пока Хайдес и остальная часть клана рассаживаются по машинам, чтобы ехать в отель, мы отправляемся домой. Однако решение Хэрин провести эту предсвадебную ночь вместе со своим будущим мужем оставляет одного из нас без посадочного места.
Мягко положив ладонь на спину Лиззи, я слегка подталкиваю ее к открытой двери кроссовера:
— Садись ты. Я дойду пешком.
— Что? Ты с ума сошел? Ни за что! Мы вернемся за тобой, — протестует Тейя.
Неподдельная тревога на ее лице отзывается во мне уколом вины. Она так искренне печется о парне, который по факту не имеет к ее дочери никакого отношения.
— Тут всего пятнадцать минут неспешным шагом, ерунда. Я люблю гулять, — успокаиваю я ее.
— Ну и ладушки, — резюмирует Арес, беззаботно пожимая плечами.
Тейя тут же отвешивает ему профилактический подзатыльник.
— Майлз, мы не можем тебя вот так… — начинает было Зевс.
— Я пойду с ним, — ставит точку Гера, обрубая дальнейшие споры. — Прогулка никому еще не вредила, заодно побудем немного вдвоем.
Дионис уже вольготно развалился на заднем сиденье внедорожника рядом со своей девушкой. Рори, кажется.
— Клянусь, риска блевануть нет ни малейшего, так что можешь не сбегать, Лиззи. Вино было французским и баснословно дорогим, я никогда в жизни не позволю своему организму исторгнуть его столь вульгарным и неуважительным способом.
Я обожаю этого парня.
Я не спеша переплетаю свои пальцы с пальцами моей фальшивой девушки:
— Доставлю ее домой в целости и сохранности. Встретимся на месте, и спасибо за заботу.
Едва заметного кивка Геры оказывается достаточно, чтобы убедить семейство в том, что всё в порядке и они могут трогаться.
Оставшись одни на опустевшей парковке, она тут же высвобождает ладонь и делает первые шаги. Я сразу подмечаю ее неуверенную походку — пары секунд хватает, чтобы догадаться: каблуки превратили ее ноги в фарш.
— Жмут туфли?
Я пристраиваюсь рядом, намеренно сбавляя шаг, чтобы она не пыталась спешить ради меня.
— Ни капли.
— Красивые, кстати.
— Очень красивые.
— Но пальцы, похоже, стирают в кровь.
— Да брось, глупости…
— Тогда почему ты ковыляешь с грацией своего в стельку пьяного братца?
Лиззи строит уморительную гримасу:
— Пьяный в хлам Нис двигается куда грациознее, чем я на этих орудиях пыток.
Я смеюсь и делаю шаг к ней:
— Давай понесу тебя на руках, ну же.
Но стоит мне потянуться к ней, как она испуганно шарахается назад, издавая приглушенный стон боли:
— О господи, нет! В этом нет никакой нужды. Тут идти всего пятнадцать минут.
Я аккуратно перехватываю ее за запястье, не давая двинуться дальше:
— В машине оставалось еще одно свободное место. Ровно одно. Почему ты не поехала со всеми?
— Не могла же я бросить тебя одного, — бросает она, упорно глядя себе под ноги.
— Достаточно было заикнуться о том, что у тебя гудят ноги, и кто-нибудь из твоих братьев с радостью составил бы мне компанию. На эгоистов вы вроде не похожи.
— Мы и не эгоисты.
Я улыбаюсь и чуть наклоняюсь, вынуждая ее посмотреть мне прямо в глаза:
— Значит, ты просто хотела побыть со мной, Веснушка. Я прав?
Она раздраженно фыркает, отталкивает меня и возобновляет свое мучительное шествие. С каждым новым шагом остатки ее грации стремительно испаряются. Это выглядело бы дико смешно, не сжимайся мое сердце от вида ее лица, искаженного неподдельной болью.
— Я беру тебя на руки. Иди сюда.
— Нет, спасибо, это кринж.
— Значит, оказаться у меня на руках — это «кринж», а ковылять вот такой раскорякой — верх достоинства?
Она слабо пихает меня в плечо, отчаянно борясь с накатывающим смехом, лишь бы не уступить:
— Придурок.
— Хватит упрямиться.
— А ты прекрати ломать комедию: вокруг нет моей семьи, зрителей ноль.
Ее отповедь заставляет меня опустить руки, убивая на корню все душевные порывы. Она на полном серьезе уверена, что любой мой внимательный жест — лишь часть отрепетированной роли, а не искреннее желание позаботиться о ней?
А затем в памяти всплывают слова Ниса.
Ну разумеется, она именно так и думает. Она привыкла к уродам, которые вытирали об нее ноги, а мы сами заварили всю эту кашу под вывеской стопроцентного фарса. Она физически не способна разглядеть искренность в моих поступках и словах, пока я прямым текстом не выложу ей свои настоящие намерения.
Но как бы там ни было, я не позволю ей ковылять до дома, превозмогая эту дикую боль.
— Тогда сделаем по-другому.
Она уже снова упрямо ковыляет вперед. Господи, эта девчонка вообще способна постоять на месте хоть секунду?
— Ну и как же?
— Снимай свои туфли и надевай мои кроссовки.
— Что?!
Я не трачу время на пустые пререкания — уверен, вида того, как я опускаюсь на одно колено прямо на асфальт и начинаю распускать шнурки, более чем достаточно, чтобы доказать серьезность моих намерений. Лиззи несколько раз окликает меня, но я невозмутимо игнорирую ее протесты ровно до тех пор, пока не остаюсь стоять в одних носках, протягивая ей свою обувь.
Она подозрительно косится на мои кроссовки так, будто они могут сдетонировать в любую секунду, но в итоге всё же сдается и принимает капитуляцию.
Чистейшее облегчение, мгновенно разгладившее черты ее лица, стоит ей утонуть в мягкой подошве, вызывает у меня теплую улыбку.
— Спасибо, — едва слышно шепчет она.
— Пошли, горе луковое.
— Погоди, в смысле? Я думала, это честный обмен. Теперь твоя очередь напяливать мои шпильки.
— Не наглей, Лайвли, иначе я закину тебя на плечо и устрою тебе персональный сеанс испанского стыда на всю улицу.