НАБЛЮДАТЕЛИ
Согласно другой версии мифа, Гера породила Гефеста в одиночку, без участия Зевса — в отместку за то, что тот явил на свет Афину без нее. Этот сюжет призван подчеркнуть ее независимую созидательную мощь.
Гера
Не знаю, сколько уже минут я вишу на шее у брата, но мне кажется, что мне всегда будет мало. Стиснутая в его сильных руках, лишь чуточку ниже его благодаря каблукам, я утыкаюсь лицом в его грудь и слушаю ровные, спокойные удары его сердца.
Поси сжимает объятия еще крепче и начинает мерно покачивать нас из стороны в сторону, словно мы малые дети.
Хэрин стоит буквально в двух шагах и тепло улыбается, глядя на нас. Свою порцию сестринской любви от меня она уже отхватила сполна. Меня распирает от таких бешеных эмоций и щемящего счастья, что я не в силах перестать обнимать и целовать их обоих; не могу оторвать от них глаз — таких ослепительно красивых и счастливых.
Я так безумно рада за них, что проревела белугой всю службу в церкви.
Перед глазами то и дело всплывал тот маленький мальчик, ненавидевший школу за то, что все вокруг считали его непроходимо тупым. Тот самый мальчишка, который во все горло орал в машине Hey Jude, с гордостью хвастаясь тем, как папа заменил имя в припеве на его собственное. Подросток, однажды спустившийся к ужину с бирюзовыми волосами и больше никогда не вернувшийся к своему цвету. Пацан с вечно сморщенными от морской воды пальцами из-за бесконечных часов посреди волн. И тот, кому пришлось вырвать себя с корнем из здешней жизни — жизни, которую он боготворил, — ради учебы в Йеле. Парень, часами плававший наперегонки с Хелл просто потому, что отчаянно искал хоть кого-то, кто разделит с ним похороненную страсть. И вот теперь передо мной стоит мужчина, в которого он вырос. Стоит, прижимая меня к себе, с обручальным кольцом на пальце.
— Я сейчас отлипну, клянусь, — бормочу я ему в рубашку.
— Еще пару секунд, ладно.
Мы сжимаем друг друга изо всех сил, а затем нехотя размыкаем объятия. Я легонько подталкиваю его в сторону Хэрин, которая терпеливо ждет его у края танцпола:
— А ну марш на свой первый танец в статусе женатого мужчины, шевели поршнями.
— Видеосъемку я беру на себя! — встревает Арес, собственнически приобняв за плечи Хелл. — Только не вздумай сутулиться и задирай подбородок, а то вечно башку опускаешь, и в кадре вылезает второй подбородок.
— Арес, бля… — стонет Пос.
— А че такого? Ты хочешь выглядеть красавчиком на свадебном видео или тебя устраивает быть уродом? Я ж ради тебя стараюсь!
Мы с Хелл переглядываемся, синхронно хватаем его под белы ручки и силой уволакиваем к столам для гостей. Теперь, когда площадка свободна, мы все можем насладиться танцем молодых.
Если венчание проходило в старинной церкви, то сам банкет закатили в отеле Ritz-Carlton в Халф-Мун-Бей. Потрясающий курортный комплекс прямо на вершине утеса, нависающего над Тихим океаном. Будь воля самих молодоженов, они бы тупо расставили складные столы прямо на пляжном песке и гуляли там. Этот же зал стал идеальным компромиссом: можно лопать деликатесы в полном комфорте и при этом буквально дышать океанским бризом.
Я плюхаюсь на свое место рядом с братьями и мамой. Ну и Майлзом, куда ж без него. В центре каждого стола вместо банальных букетов красуются корзинки с морскими ракушками и бутафорскими морскими звездами из настоящего муранского стекла. Скатерти чередуются оттенками бирюзы и глубокого индиго — цвета морской волны, любимые цвета жениха и невесты, как и каждая крошечная деталь декора вокруг.
— А теперь искупаем в овациях наших молодоженов и их первый танец! — надрывается в микрофон Гермес, нагло оккупировавший диджейский пульт. Лиам стоит рядом с ним и просто широко лыбится, хлопая в ладоши. Видимо, эти двое свято уверены, что имеют полное право творить любую дичь, ведь они — «ТриМудозвона» и обязаны громче всех гулять на свадьбе своего третьего брата по оружию.
Первые секунды я никак не могу узнать песню, но стоит разобрать мотив, как всё встает на свои места. Они танцуют под акустический кавер на I Want It That Way от Backstreet Boys — только переливы фортепиано и бархатные струны гитары.
В памяти всплывает смутный образ тринадцатилетней Хэрин, которая до безумия фанатела от этого трека и каждый раз клянчила у папы включить его на магнитоле, когда он подвозил ее до дома.
На первом же припеве ладонь Майлза бесшумно скользит по скатерти и мягко накрывает мою руку. «Романтично» — именно так это выглядело бы со стороны, не будь всё сущей дешевкой. Я кожей чувствую чужой пристальный взгляд; вскинув голову, я замечаю Диониса, который не спеша потягивает вино из бокала и не сводит глаз с наших сцепленных пальцев.
Никогда бы не подумала, что этот фальшивый роман способен вывернуть меня наизнанку с такой сокрушительной силой. Прошлой ночью я ворочалась часа два, не в силах уснуть, потому что мозг по кругу крутил воспоминания: как Майлз без колебаний отдал мне свои кроссовки, как требовал взять меня на руки и донести до дома, наплевав на приличия. И то, как он всерьез прикидывал, не поцеловать ли меня по-настоящему прямо во время вчерашнего ужина.
«А жаль», — бросил он тогда.
Ума не приложу, сколько сотен раз это дурацкое слово эхом отдавалось у меня в висках.
Вся катастрофа в том, что то, как он со мной обращается, — это филигранное, до последней запятой воплощение того, как я всегда мечтала быть любимой. Эти мелкие знаки внимания, бережные прикосновения, единственно верные слова в нужную секунду, беззлобные поддразнивания… всё то, чего я так жадно ждала от любви. От настоящих отношений.
И всё это — гребаный театр. Я получила сказку в рамках унизительного контракта. Завтра мы улетим обратно в Нью-Йорк, и по экрану этой дешевой мелодрамы побегут финальные титры. И с чем я останусь? Лишь с ядовитым привкусом того, чего так долго искала.
Я силой вышвыриваю эти мысли из головы, пока не отравила праздник собственному брату. Этот день принадлежит только ему, и я хочу искренне радоваться и отрываться вместе с семьей.
Главное — как можно меньше пялиться на Майлза. Чертов классический костюм сидит на его мощной, накачанной фигуре настолько безупречно, будто дорогую ткань отливали прямо по его меркам, лишь бы подчеркнуть убийственную стать.
Господи, как же я его ненавижу. Ненавижу за то, что если я задержу на нем взгляд хоть на секунду дольше, то рискую позорно пустить слюни как малолетка, в то время как уже завтрашним вечером он запросто притащит к себе очередную одноразовую шлюху.
До конца банкета осталось каких-то пять часов. Пять жалких часов: не смотреть на него, не…
Прямо перед моим носом возникает раскрытая ладонь.
Майлз уже стоит надо мной, возвышаясь над моим стулом.
И только сейчас до меня доходит, что танцпол вокруг молодоженов стремительно заполняется парами.
О нет.
— Потанцуешь со мной? — звучит его бархатный британский акцент.
Вдоль позвоночника пробегает электрический разряд.
Я не имею права отшить его. Во всяком случае, точно не на глазах у всей родни.
Но я вполне могу свести контакт к минимуму и просто покорно поплестись за ним следом. Однако стоит мне сделать попытку подняться, как Майлз слегка шевелит раскрытыми пальцами прямо перед моим лицом, не давая сделать шагу. Я натыкаюсь на его немигающие черные омуты.
— Потанцуешь со мной, Лиззи? — с нажимом повторяет он.
Его пальцы нетерпеливо вздрагивают, безмолвно требуя вложить мою руку в его. Обычно именно так люди и принимают подобные приглашения: говорят «да», улыбаются и доверчиво протягивают ладонь.
Внутри режет так невыносимо, что мне хочется расплакаться прямо здесь, на глазах у всего зала.
— Да, — едва слышно выдыхаю я.
От соприкосновения нашей кожи сердце на миг перестает биться. Майлз идет первым, вытянув руку назад, чтобы не разрывать хватку ни на миллиметр. Он уверенно прокладывает нам путь сквозь толпу, избавляя меня от необходимости лавировать между гостями, позволяя просто послушно повторять его шаги.
Отыскав свободный пятачок, он мягко берет ведение на себя. Опускает широкую ладонь мне на талию, а мою руку решительно перемещает себе на плечо.
Слегка склонив голову, он расплывается в своей излюбленной наглой, самодовольной улыбочке:
— Всего один медляк, Веснушка. Я же не в окопы тебя зову.
— Ты к чему это?
— Могла бы ради приличия хотя бы улыбнуться.
— «Улыбнуться».
— Ага. Это такое действие, когда уголки губ приподнимаются вверх. Знакомо, не?
— М-м-м.
— А то у тебя мина как у приговоренной к электрическому стулу.
Я шумно выдыхаю и перевожу взгляд через его плечо — туда, где кружится мой брат, с абсолютно блаженным, идиотским выражением лица прижимая к себе Хэрин. Они безнадежно не попадают в такт музыке, но при этом остаются безоговорочно самой прекрасной парой на этом чертовом танцполе.
— Лайвли, ты в порядке?
Я неохотно перевожу фокус обратно на него:
— Что?
Он чуть щурит глаза:
— Ты в норме? Сама не своя.
— Могу я спросить тебя кое о чем?
— Валяй. На мой вопрос ты забила, ну да ладно, давай свой.
Прежде чем я успеваю раскрыть рот, он застает меня врасплох: ловко подсекает и закручивает в грациозном пируэте. Я даже испугаться не успеваю, потому что в следующее мгновение он властно перехватывает меня и прижимает обратно к себе — с такой филигранной легкостью и плавностью, что у меня на пару секунд напрочь вышибает из головы заготовленную фразу.
— Зачем тебе столько разных баб? — шепчу я прямо ему в шею. — Нет, я отлично понимаю прелесть необременительного секса без обязательств и соплей. Но почему именно ты…
Он тяжело, шумно выпускает воздух сквозь зубы, и я моментально осознаю: я с размаху приложилась по единственной педали, к которой мне категорически запрещено было даже приближаться.
— Это самое банальное и предсказуемое объяснение из всех, что ты можешь услышать.
— Тебе изменили.
Он кивает, и теперь уже сам избегает моего взгляда, блуждая глазами где угодно, лишь бы не смотреть мне в лицо.
— Я ведь даже сделал ей предложение. Мы были официально помолвлены, Лиззи. Я ни в чем ей не отказывал, положил к ее ногам весь мир и всего себя без остатка. Веришь мне? Клянусь, так и было. Я потом месяцами ломал голову: чего же ей, черт возьми, не хватало, что она пошла искать это в чужой постели? — Он шумно выдыхает: — Впрочем, это случилось пять лет назад. Ее-то я давно забыл, а вот сосущее чувство, что я ни для кого никогда не буду достаточно хорош и что мне снова вонзят нож в спину, — увы, нет.
Оу.
Слышать его настолько уязвимым, видеть его глаза, подернутые тенью старой, неизгладимой боли, заставляет что-то внутри меня встать на место. Не то чтобы мне доставляло удовольствие знать, как он страдал, — скорее меня отпускает от осознания, что из нас двоих не я одна по макушку завалена страхами и комплексами.
— Мне жаль. Правда. Безумно жаль.
Он грустно улыбается:
— Я знаю.
Какой странный ответ. Я знаю.
— А теперь можно мне задать тебе вопрос? — подхватывает он. — Только на этот раз я бы очень хотел услышать ответ.
— Валяй.
Начинает играть новый трек — с еще более тягучим, медленным ритмом, чем предыдущий. Майлз закручивает меня в очередном повороте и притягивает обратно к себе с чересчур собственнической силой: наши тела с глухим стуком сталкиваются, и на пару секунд мы оба замираем без движения. Его лицо склоняется над моим, кончик его носа почти невесомо задевает мой.
— Что ты любишь больше всего на свете?
Меня накрывает дежавю со вчерашнего вечера на кладбище, когда он задал мне в точности тот же вопрос про отца, уверяя, что это лучший способ по-настоящему узнать душу человека.
Мне бы очень хотелось сделать вид, будто мне нужно поразмыслить, и мне бы чертовски хотелось, чтобы мой ответ не прозвучал так приторно и избито. Но… он именно такой. Это моя суть, и я никогда не стану притворяться кем-то другим.
— Любовь, — произношу я. — Любовь во всех ее проявлениях. Любовь между друзьями, между тобой и твоим питомцем, любовь в семье, любовь между мужем и женой, даже между двумя неуклюжими подростками, которые открывают ее для себя впервые, на ощупь. Любовь, которую ты питаешь к любимому фильму или к песне, способной звучать в твоих наушниках каждый день до конца жизни, к книге, которая перевернула тебя и вывернула наизнанку. Даже любовь к любимому сорту мороженого. — Я комкаю последнюю фразу, нервно хихикая от того, насколько по-идиотски это звучит со стороны. — Я до безумия, неизлечимо влюблена во все формы любви, какие только существуют на этом свете.
Он слушает меня молча, не переставая плавно покачиваться в такт музыке и вести меня в танце.
— Ну и рыжих котов, — добавляю я вдогонку.
Его губы трогает едва заметная усмешка.
Но я в упор не понимаю, почему он молчит. Ни единого звука не слетает с его губ — хотя бывают моменты, когда мне до смерти хочется засунуть ему кляп в рот, лишь бы он заткнулся хоть на секунду.
— То есть ты решил просто оставить меня подвешенной в воздухе после того, как я вывалила на тебя всю эту приторную ваниль? — не выдерживаю я.
— Ты не готова услышать то, что я хочу тебе ответить, — шепчет он. — «Забудь», Лиззи.
И снова чертово дежавю. Вот только когда я твердила ему забыть и не лезть, у меня были железобетонные аргументы: уберечь его от криминала нашей семейки и смертельных игр. В его же случае, сдается мне, дело в чем-то принципиально ином.
Я отступаю: то, как он смотрит на меня прямо сейчас, убеждает меня в том, что он, пожалуй, успел немного меня изучить. И он чертовски прав, когда утверждает, что я боюсь это услышать.
Я прочищаю горло, нарочито фальшиво покашливая:
— А твой ответ каков?
Он упирается взглядом в мои глаза — с такой обжигающей силой, что щеки моментально вспыхивают пожаром.
— Литература…
Я закатываю глаза:
— Кто бы сомневался, профессор.
Он картинно закатывает глаза в ответ:
— Кто бы сомневался.
— А дальше?
— Думаешь, есть что-то еще?
— Догадываюсь.
— Литература… — повторяет он с нажимом. — И…
Фигура моей мамы возникает прямо за его спиной, безжалостно обрывая диалог на полуслове. Она налетает на Майлза с тем безудержным восторгом, который обычно приберегают для старых закадычных друзей, а не для парня, которого видишь без году неделю:
— А ну живо танцевать с нами! — голосит она.
Майлз ошарашенно таращится на меня с выражением морды олененка, внезапно выскочившего на скоростное шоссе. Я едва сдерживаюсь, чтобы не заржать ему в лицо.
Момент для семейного налета был, мягко говоря, не самый удачный, но я слишком хорошо знаю свою мать. Ей жизненно необходимо узнать Майлза поближе, втянуть его в самый эпицентр праздника и доказать, как сильно родня от него тащится. Потому что, господи боже, мои братья и кузены реально без ума от Майлза.
Ума не приложу, как такое возможно, но меньше чем за двое суток он влюбил в себя вообще всех. Он вписался в наш клан так органично, будто жил с нами всю жизнь. Сегодня утром я застала его на кухне за завтраком в компании Зевса, Лиама, Ареса и Хелл. Они перешучивались так, будто дружат с пеленок: передавали друг другу тарелки и приборы, подкладывали тосты… Я так и стояла столбом за углом, подглядывая за ними, пока мама не возникла за спиной и не поинтересовалась, какого черта я тут выслеживаю.
Каждый раз, когда я болтаю с кем-то из гостей и Майлза нет рядом, я панически ищу его глазами — чисто чтобы убедиться, что он не чувствует себя лишним и всё в порядке. И ни единого раза я не застала его скучающим в углу. Он неизменно оказывался в самом центре: сыпал улыбками, источал свое сокрушительное обаяние и травил байки с моими кузенами.
Что выглядит сущей пыткой с колокольни человека, знающего, что вся эта идиллия — дешевый спектакль.
Единственный, кто так и не выкатил открытого вердикта, — это Нис. Он отделался своим коронным: «Я пока не решил, нравится он мне или нет. Всё зависит от того, что этот тип выкинет в понедельник».
Голова идет кругом. Не только от дурдома вокруг, но и от этих последних минут танца с Майлзом, от его ладоней на моем теле, от его глубоких, черных глаз и от сонма загонов, грозящих окончательно пустить этот вечер под откос.
Я остаюсь стоять посреди кружащейся толпы в полном одиночестве, пока чья-то рука не сгребает мою ладонь и не начинает настойчиво тащить сквозь людскую гущу. Я мгновенно узнаю буйные светлые кудри Гермеса и беспрекословно доверяюсь ему, куда бы он меня ни вел. А ведет он меня, если быть точной, к одному из самых дальних, глухих столиков — подальше от колонок и назойливого гула голосов.
Он галантно помогает мне опуститься на стул, плюхается рядом и с размаху припечатывает локоть к столешнице. Подперев подбородок раскрытой ладонью, он впивается в меня своим фирменным, до тошноты въедливым взглядом.
— Гера.
— Да в порядке я, в порядке.
— Ой, брось, я тебя даже не спрашивал, потому что и так вижу твое состояние. Всё на лбу написано.
— «Написано»?
— Ага. Ты полное ничтожество, сестренка.
— Ну спасибо за поддержку.
Он звонко щелкает пальцами у меня перед носом, и я рефлекторно вскидываю голову, встречаясь с его пронзительными голубыми глазами. В них пляшет бешеное любопытство и… нечто куда более мягкое, бережное. Сочувствие? Понимание?
— Я всё просек, сечешь? — шепчет он с заговорщицким прищуром.
— О чем ты?
Он выразительно указывает пальцем на меня, затем — на кого-то на танцполе. Мне не нужно переспрашивать. Я прекрасно понимаю, кого он имеет в виду.
— Я раскусил, что всё это чистый фейк.
Слюна предательски застревает у меня в дыхалке, и я надсадно закашливаюсь. Гермес давится победным ржачем, пока заботливо похлопывает меня по спине, помогая вернуть контроль над телом и хоть как-то восстановить дыхание.
— Тебе вообще как в башку взбрело устроить фейк-дейтинг уровня ромкома из нулевых? — выдает он, тихо угорая.
Он не осуждает меня, не считает жалким убожеством. Напротив, в его взгляде читается чистейший восторг и… восхищение? Чему я, собственно, удивляюсь: у Гермеса мозги с рождения набекрень, он мыслит совсем не так, как нормальные люди.
— Как ты дога…
— Мне безумно греет душу то, что ты даже не пытаешься отмазываться. Ты же в курсе, насколько виртуозно я умею совать свой нос в чужую личную жизнь.
Я шумно выдыхаю:
— Херм. Как. Ты. Догадался.
— Как догадался? Элементарно. — Он вальяжно растекается по стулу с видом человека, который хитрее всех на свете. Так оно, без сомнения, и есть, но капля скромности ему бы точно не повредила. — Ты забываешь, Лиззи, что я всеведущий рассказчик, который наблюдает из партера и подмечает все грязные секретики персонажей.
— Мы потрясающе играли, — возражаю я. — Докопаться до такой мысли было практически нереально.
Он глубокомысленно кивает:
— О да, чистая правда, актеры из вас просто феноменальные.
— К чему этот ядовитый сарказм?
Гермес картинно вскидывает ладони:
— «Сарказм»? Ты о чем вообще? Вы потрясающие, гениальные актеры, серьезно. Снимаю шляпу.
— Гермес!
Он заливается смехом, сгребает меня в охапку и с силой прижимает к своей груди. Рубашка у него расстегнута буквально до пупка, а вся кожа сияет россыпью глиттера. Он никогда в жизни не упустит повода искупаться в блестках.
Опустив подбородок мне на макушку, он нежно чмокает меня в волосы:
— Я неплохо шарю в театре, амплуа и масках. Актеры вы и правда толковые, но ты забываешь одну простую вещь: чтобы спектакль по-настоящему выстрелил, актер обязан вложить в него частичку непритворной правды. Пусть даже я раскусил, что ваш роман — фейк, ваши эмоции абсолютно настоящие. Актеры на сцене притворяются вымышленными героями, факт, но их чувства при этом вполне осязаемы. Они реальны, их из пальца не высосешь. Их вытаскивают из собственной жизни и отдают роли, чтобы вдохнуть в нее правдоподобие. Ровно то же самое происходит и с вами двумя.
У меня отвисает челюсть.
— Что, ошарашена?
— Ненавижу тебя. Ты настолько проницательный и хитрый жук, что я тебя просто люто ненавижу.
Он крепче сжимает меня в кольце рук. Моих ноздрей касается приторный аромат клубники — его фирменный запах, который не меняется годами.
И только сейчас до меня доходит истинный подтекст его слов:
— Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что…
— Я имею в виду, что вы притворяетесь парой, но ни капли не притворяетесь в том, что тащитесь друг от друга. Вы реально запали друг на друга. И теперь вам осталось всего ничего: сесть, поговорить ртом и замутить по-настоящему.
— Не думаю, что это хорошая затея.
— У меня в голове рождаются исключительно гениальные затеи, как ты смеешь сомневаться?
— Херми, я на полном серьезе.
— А я, по-твоему, шутки шучу? — Он отстраняется и отодвигает меня от себя, пригвождая к стулу взглядом — настолько серьезным, каким я его еще отродясь не видела. — Если ты признаешься этому мужику, что он тебе нравится, он упадет перед тобой на колени и воздаст хвалу Господу со всеми ангелами на небесах.
Из меня вырывается нервный смешок:
— Но ведь он тебе нравится, я угадал?
Я самой себе боюсь в этом признаться, не то что вывалить это кому-то постороннему.
— Считаю твое молчание за безоговорочное «да», ладно, ломайся дальше. — Он небрежно машет ладонью в воздухе: — Молния в номер: это взаимно. Если я ошибаюсь, даю добро прописать мне со всей дури прямо в челюсть.
— Слегка перебор, нет?
— Ни капли, я даю карт-бланш, зуб даю. Единственная просьба: не целься в нос. Родиться с аккуратным вздернутым носом — редкая генетическая лотерея, и ее нужно беречь любой ценой.
Спорить бессмысленно: нос у него и правда самый идеальный из всех, что я видела.
— Я понимаю, что после всего пережитого дерьма тебе тяжело в это поверить, но… Не думаешь, что пора дать смачного пинка под зад этому гребаному року и наконец поверить, что у судьбы припасены на тебя совсем другие планы?
Я прокручиваю в голове его слова, скользя взглядом по гостям, без устали отрывающимся на танцполе. Я сразу выцепляю взглядом стайку наших — самую громкую и, судя по всему, уже самую пьяную в зале. В центре круга отжигает Посейдон: уже без пиджака и рубашки, с одним лишь галстуком, болтающимся на голой шее. А рядом с ним выплясывает Майлз, выдавая движения настолько же нелепые, насколько и чертовски притягательные, а в партнерах у него крутится Арес.
— Очень хотелось бы, — тихо отзываюсь я наконец.
Херм смачно и звонко целует меня в щеку:
— Подумай об этом. Не обязательно прямо сию секунду или завтра. Возьми паузу, но обязательно подумай.
— Хорошо, Херми.
— Знаешь, когда-то я был свято уверен, что мне суждено остаться лишь второстепенным персонажем. Мелкой пешкой, которая тупо наблюдает за чужими жизнями со стороны, способная только комментировать их, подглядывать в замочную скважину и втайне мечтать, что однажды софиты развернутся на меня и я сорву свои овации. С годами до меня дошло, что я тоже главный герой. А вот кто всегда добровольно прятался за чужими спинами — так это ты.
Я недоуменно вздергиваю бровь, сбитая с толку внезапной глубиной его признания.
Гермес тепло, открыто улыбается мне:
— Ты говоришь редко, но когда открываешь рот — бьешь не в бровь, а в глаз, в самую нужную секунду. Ты редко берешь инициативу, но если действуешь — это всегда единственно верный шаг. Я прирожденный наблюдатель, и именно поэтому я прекрасно вижу, насколько чутко наблюдаешь за всеми ты сама.
— Ты правда так считаешь?
— Да пиздец как считаю, — рубит он, заставляя меня брызнуть со смеху. — Просто знай: ты прекрасна такая, какая есть, но ты заслуживаешь выйти из тени и заявить о себе во весь голос.
Это чертовски уютно — сидеть в тишине, сканировать других и не подставлять себя под удар. Порой от этого бывает безумно одиноко, начинает казаться, будто ты пустое место и от тебя ноль толку. Но знать, что кто-то видит тебя насквозь и искренне верит, что ты заслуживаешь большего… это разом перечеркивает каждую секунду, когда мне казалось, что мое присутствие весит ровно столько же, сколько и мое отсутствие.
— Спасибо, Херми.
— Не за что, инцестная моя кузинка.
И опять двадцать пять.
— Да прекрати ты уже! Забудь и проехали. Это было странное помутнение и…
Он обрывает меня, рывком поднимаясь на ноги и протягивая мне раскрытую ладонь:
— А теперь погнали танцевать и надираться в хлам, шевелись. Хватит строить кислые мины и вздыхать от тайной неразделенной любви.
Прежде чем вложить ладонь в его руку, я бросаю короткий взгляд на танцпол. Пытаюсь напустить на себя равнодушие, но сердце делает кульбит, когда я ловлю немигающий взгляд Майлза, намертво прикованный ко мне.
Он делает едва заметный жест подбородком — безмолвный, властный призыв подойти к нему.
Я решаю прислушаться к совету Гермеса и шагаю к нему в самый центр круга, под слепящий свет софитов, сжимая в кулаке свой фальшивый сценарий. Хотя прямо сейчас мне до безумия хочется порвать его в клочья и наконец позволить себе быть настоящей.