«ДВА ЧАСА»
Геракл был сыном Зевса и смертной женщины Алкмены, с которой тот изменил Гере. Разгневанная богиня ненавидела младенца, однако отец во что бы то ни стало желал даровать ему бессмертие, равное их собственному. Согласно одной из версий мифа, он принес маленького Геракла на Олимп, пока Гера спала, и приложил его к ее груди: молоко богини должно было наделить ребенка божественной природой. Геракл припал к соску со слишком большой силой и разбудил царицу богов; та резко оттолкнула его, и молоко брызнуло в небеса.
Это божественное молоко, пролившееся в ночную тьму, стало Млечным Путем.
Гера
На часах уже второй час ночи, когда мы с Майлзом поднимаемся по лестнице дома на этаж со спальнями. Судя по царящей вокруг гробовой тишине и погашенному свету, остальные вернулись уже очень давно.
И неудивительно. Хоть мы и покинули банкет всей толпой одновременно, я сразу заметила, сколько лишних крюков Майлз нарезал по дороге. Он то и дело сворачивал не туда, в упор игнорируя четкие указания, которые навигатор озвучивал вслух и отображал на виртуальной карте.
Я уверена, что он плутал намеренно, и в то же время не могу утверждать это с железной уверенностью. Может, он просто вымотался.
Мы не проронили ни слова с самого отъезда.
Наш последний диалог свелся к коротким фразам:
— Ты готова?
— Да.
— Я подгоню машину, жди меня здесь.
И дальше — пустота.
Молчание продолжает висеть между нами и сейчас, пока мы идем по коридору. Но это не та липкая тишина, от которой становится не по себе и которую отчаянно хочется заглушить чем попало.
В машине мы слушали музыку. Утром, по дороге туда, мы договорились включать треки строго по очереди — с учетом наших диаметрально противоположных вкусов и неизбежных пререканий. На обратном же пути он молча отдал пульт мне. Было забавно наблюдать за тем, как он беззвучно шевелит губами, подпевая некоторым песням.
Я замираю перед дверью своей спальни и оборачиваюсь к нему.
— Завтра я лечу не с тобой, — хрипло роняет он.
— В смысле?
— Всплыли срочные рабочие дела, мне нужно быть в Нью-Йорке раньше, поэтому я перебил билет на другой рейс.
Оу.
Я хватаюсь за дверную ручку и начинаю нервно крутить ее, надеясь, что он переведет взгляд на мои пальцы и перестанет пригвождать меня к месту своими смоляными глазами.
Бесполезно. Он продолжает сверлить взглядом меня.
— Ясно. И когда ты уезжаешь?
— Выдвигаюсь в аэропорт меньше чем через три часа.
Оу.
Я мысленно благодарю кромешную тьму за то, что она скрывает разочарование на моем лице. Я знаю, что оно там написано. И молюсь, чтобы его глаза еще не успели привыкнуть к полумраку. Понятия не имею, как бы я стала это объяснять, но мозг уже лихорадочно соображает, какую дежурную отмазку скормить ему в случае чего.
— Хорошо, — выдавливаю я наконец.
— Что ж… спокойной ночи. Полагаю, увидимся уже на балконе — с твоим неизменным бокалом вина.
— А я, полагаю, буду слушать, как ты… — Трахаешься. Слово застревает поперек горла.
Впрочем, ему и не нужно слышать это вслух. Даже без света я различаю, как мгновенно меняется его поза. Он весь деревенеет и делает шаг назад. Словно я ударила его под дых.
Ну а разве это не чистая правда?
— Спокойной ночи, — ставлю я точку.
Майлз не двигается с места, поэтому инициативу беру я. Шагаю к себе в комнату, прикрываю дверь за спиной и задерживаю дыхание. Я так и остаюсь стоять, привалившись спиной к дереву, замерев в ожидании звука его шагов в сторону гостевой спальни в конце коридора.
Мой взгляд намертво прикован к светящемуся циферблату часов на тумбочке.
1:15.
1:16.
1:17.
1:18.
1:19.
1:20.
Постучи, пожалуйста.
1:21.
1:22.
Постучи. Позови меня.
1:23.
1:24.
1:25.
1:26.
Не уходи.
В половине второго я наконец слышу их. Майлз идет в свою комнату, и сердце внутри меня совершает болезненный, сокрушительный кульбит. Не знаю, что режет сильнее: глухая тоска оттого, что он ушел, или осознание того, что ему потребовалось целых пятнадцать минут, чтобы принять это решение.
Ноги предательски подкашиваются, когда я дохожу до своей личной ванной и стягиваю вечернее платье. Механическими, заученными движениями залезаю под душ и тщательно смываю с себя день, до боли стискивая зубы, лишь бы не расплакаться.
С какой стати мне вообще выть? Откуда взялась эта сосущая пустота разочарования, которая намертво вцепилась в горло? Почему меня колотит крупной дрожью?
Я влезаю в пижаму и падаю на постель с мокрыми волосами. Ни один ночник не зажигаю. Часть ламп разбилась за эти годы, и таких больше не купить. Но проектор остался целым и невредимым. Будто Вселенная решила сжалиться надо мной и оставить хотя бы одну вещь из тех, что я так люблю.
Или его просто качественно собрали на заводе, и нет за этим никакого высшего знака и божественного промысла. Не всё на свете обязано быть волшебством, пусть мне и всегда нравилось в это верить. Совпадения никогда не были для меня слепой удачей — я всегда видела в них чистую, настоящую магию.
Я поворачиваюсь на бок и гипнотизирую бегущие минуты на светящемся экране будильника.
Говорят, когда на часах выпадает 11:11, нужно загадывать желание. В детстве я никогда этого не пропускала.
Сегодня я загадываю желание каждую чертову минуту. Одно и то же, не меняя ни единого слова.
1:44 — желание.
1:45 — желание.
1:46 — желание.
К черту правила.
В 2:00 оно сбывается. Я понимаю это по глухому звуку шагов за дверью моей комнаты. Они не принадлежат ни одному из моих братьев и уж точно не маме. Я знаю это наверняка, потому что с детства научилась безошибочно запоминать и различать их походку.
Это шаги Майлза.
Я даже не помню, в какую секунду запечатлела их в памяти, но готова поставить всё, что у меня есть: за дверью он.
Одиночный удар в деревянную панель заставляет меня рывком сесть на матрасе. Я выжидаю секунду, прежде чем подняться на ноги и подойти к двери.
— Да?
— Это Майлз, — шепчет его голос с той стороны.
Я прижимаюсь лбом к прохладному дереву:
— Я знаю.
Секундное колебание.
— Когда-нибудь ты объяснишь мне всё толком, но сейчас я не хочу терять ни минуты.
— Что-то случилось? — выпытываю я.
— Ты можешь открыть?
Повторять дважды не требуется. Картина, открывшаяся моим глазам, выбивает у меня почву из-под ног. Передо мной всё тот же Майлз — с мокрыми каштановыми волосами, совсем как у меня, — вот только из одежды на нем лишь серые спортивные штаны. Воздух в доме всё еще тяжелый и удушливый от жары, а полное отсутствие ветра делает эту ночь еще более душной, чем обычно.
И его полуобнаженный вид ни капли не спасает положение.
Я держу взгляд строго на уровне его глаз, гордо вздернув подбородок:
— Да?
— Можно мне переночевать у тебя?
Маска показного равнодушия мгновенно осыпается с моего лица, отчего он не сдерживает тихого смешка.
— Что?
— Можно я останусь с тобой? Хоть на полу. Я просто хочу быть рядом — эти последние два часа, пока я не уехал.
— Зачем?
— Когда я сяду в самолет, всё закончится. И пусть для тебя всё это было лишь спектаклем, я почувствовал нечто настоящее, Лиззи. И мне хочется оттянуть миг, когда я больше не смогу быть к тебе настолько близко.
Я с трудом сглатываю ком в горле:
— Что ты сказал?
Он улыбается:
— Сдается мне, ты всё расслышала до единого слова. Если хочешь, я могу повторить, но знай: тебе не послышалось. И мне чертовски тяжело дается эта откровенность.
Земля окончательно уходит из-под ног. Я настолько оглушена его признанием, что мозг наотрез отказывается переваривать услышанное. Мои уши уловили звук, но рассудок парализован, а сердце попросту выбило из строя.
Мне до безумия хочется услышать эти слова снова, но язык не поворачивается попросить. Хоть раз в жизни мне не хочется выглядеть отчаявшейся дурой, готовой уцепиться за малейшую иллюзию чужой любви и нужности. Меня сковывает дикий ужас: а вдруг он на самом деле чувствует то, в чем только что признался? Это ведь слишком прекрасно, чтобы оказаться правдой.
Всё происходит стремительно, прежде чем ко мне возвращается связное мышление. Я отступаю на шаг в глубь комнаты, впуская его внутрь. Майлз не медлит ни секунды, принося с собой легкий шлейф геля для душа из гостевой ванной, смешанный с его естественным, мускусным запахом.
Когда он порывается лечь прямо на пол, я решительно перенаправляю его на постель.
— Ты уверена?
— Да, — запинаясь, выдыхаю я.
Я чувствую себя такой нелепой и жалкой. Такой нелепо и жалко счастливой.
Мы ложимся на мою двуспальную кровать. Я — у самого правого края, он — у левого. Оба на боку, лицом друг к другу. Лунный свет, льющийся сквозь стеклянные двери террасы за моей спиной, падает серебряным ореолом на его черты, делая его лицо красивым до щемящей боли.
Не думаю, что мне удастся сомкнуть глаза. И я сама ни за что на свете не хочу растратить эти последние два часа нашей иллюзии.
Но заговорить я не в силах: с губ не слетает ни единого членораздельного звука. И сдается мне, точно так же, как в машине, слова сейчас совершенно излишни.
— Тогда… когда мы танцевали… — шепчу я спустя долгую паузу. — Ты начал говорить, что любишь больше всего на свете, но тут влезла мама.
Майлз едва слышно выдыхает.
— Литература и?.. — настаиваю я.
Он смотрит на меня так долго и немигающе, что я уже начинаю верить, будто ответа не последует.
Затем он медленно поднимает руку и едва ощутимо касается кончиком указательного пальца моей щеки. Начинает неспешно гладить мои веснушки, чертя на коже невидимые траектории, форму которых я не способна угадать. Будто и правда пытается соединить точки, чтобы разглядеть скрытый рисунок.
Каждое его мимолетное прикосновение обжигает кожу багровым пламенем настолько, что желание поцеловать его превращается в физическую, острую жажду.
— Литература… и люди, которые говорят о любви так, как о ней говоришь ты, — тихо роняет он наконец.
Мы больше не роняем ни слова, и его ладонь плавно опускается обратно на подушку, в паре сантиметров от моего лица.
Нам больше не нужны никакие разговоры.
Нам нужны только эти последние два часа вместе — в полной тишине, рядом друг с другом.