21 СЕНТЯБРЯ
Каждый год в святилище в Аргосе Гера совершала обряд очищения в священном источнике, чтобы символически «обновить» свою девственность. Таким образом, она предстает не застывшей в неизменном статусе богиней, а фигурой постоянно возрождающейся, обновляющейся и пребывающей в движении.
Гера
Прежде чем сесть в машину к маме, которая вызвалась подбросить меня в аэропорт, я выкраиваю немного времени, чтобы побыть в своей комнате одной. Я собралась пораньше исключительно ради этого — чтобы задержаться еще на несколько минут в месте, где выросла, где испытала самую огромную любовь в своей жизни.
Положа руку на сердце, по-настоящему меня волнует лишь одна-единственная деталь в этой комнате. Она лежит там, на книжной полке, среди остальных томов. Книга отличается по формату от обычных романов: прямоугольная, внушительная, с тисненой глянцевой обложкой.
Сборник сказок, который папа читал мне на ночь в детстве.
Я сижу прямо на полу и перелистываю страницы, то и дело выхватывая взглядом отдельные строчки. К собственному изумлению, я понимаю, что не забыла ни единого слова. Каждая короткая реплика, каждое описание заново оживляют в памяти теплый тембр отцовского голоса — то, как он менял интонации, пародируя разных персонажей, и как его голос звучал торжественно и глубоко, когда он говорил от лица рассказчика.
Когда я дохожу до последней страницы, случается нечто странное. На глаза попадаются два тетрадных листка в клетку, исписанные от руки черными чернилами. Почерк безошибочно принадлежит Гипериону.
Заголовок не оставляет сомнений, что это такое.
Американская принцесса и греческий принц.
Моя самая любимая сказка — история любви между ним и мамой. Записанная его собственными словами — теми самыми, которые он шептал в темноте моей детской по ночам под сиянием звезд над головой. Самое драгоценное сокровище, о каком я только могла мечтать; мне просто интересно, сколько лет эти листы пролежали здесь, дожидаясь, пока я их найду.
Слезы ручьем катятся по щекам, так что мне приходится отодвинуть бумагу подальше, боясь закапать и испортить чернила. Я прижимаю листки к груди так крепко, будто это он сам — будто я прямо сейчас обнимаю своего папу, — и реву навзрыд, совсем как в тот первый день, когда его не стало. С той лишь разницей, что тогда меня душили невыносимая боль и черная пустота утраты. Сейчас же это чистейшая радость и всепоглощающая благодарность.
Мама застает меня заплаканной на ковре, и ее глаза тоже моментально блестят от слез, стоит мне показать ей листы. Мы перечитываем папину сказку вдвоем, сидя в машине, пока мои чемоданы уже лежат в багажнике.
Я снова реву; поразительно, откуда в моем теле еще берутся слезы. Я была уверена, что выплакала всё до капли. Мама просто тихо смахивает слезинки, но я прекрасно вижу, каких усилий ей это стоит: она терпеть не может раскисать на глазах у детей.
Всю дорогу до аэропорта мы едем в тишине, до краев наполненной любовью, без малейшей тени тоски, а перед входом в терминал стоим обнявшись долгие, бесконечные минуты.
Я перечитываю эти строки в очереди на досмотр, перечитываю их, сидя у гейта в ожидании посадки, и пулей взлетаю по трапу в салон самолета лишь ради того, чтобы перечитать их в пятый раз.
Весь остаток полета я сплю. Мне снятся сны — яркие, один прекраснее другого. Я просыпаюсь через равные промежутки времени, любуюсь облаками в иллюминаторе, а затем мысли снова затихают, и я проваливаюсь в дремоту.
И лишь оказавшись на заднем сиденье Uber по дороге домой, я окончательно осознаю, что происходит. Туман в голове рассеивается, и образ Майлза вспыхивает перед глазами отчетливее, чем когда-либо.
Всю дорогу я нервно барабаню пальцами по бедру, разглядывая знакомые до боли улицы. Каждая минута, каждый зеленый сигнал светофора, каждый поворот и торможение неумолимо приближают меня к нему.
Когда я поднимаюсь на свой этаж, стрелки часов уже переваливают за время ужина. Я бросаю чемодан и рюкзак прямо в прихожей, отложив разбор вещей на завтра. Взгляд инстинктивно метнулся к балконной двери. Внутри всё так и зудит от электрического нетерпения, подталкивая меня выйти наружу — просто чтобы проверить, стоит ли Майлз на своей половине террасы в ожидании меня.
Но сперва я иду и наливаю себе бокал белого вина. Я это заслужила, разве нет? В конце концов, это стало нашей негласной традицией — сталкиваться там, пока я пью.
Я делаю три щедрых глотка, подливаю еще немного и выхожу на свежий воздух. Я упрямо смотрю прямо перед собой — на линию горизонта Нью-Йорка и гипнотический танец огней среди небоскребов, который всегда так обожала. Панический страх того, что его там нет и я всё это себе навыдумывала, перехватывает дыхание, а ладони мгновенно покрываются испариной.
Но он там.
Господи, Майлз стоит, привалившись к парапету своего балкона — я отчетливо вижу его боковым зрением.
И пока я делаю вид, будто разглядываю высотки, пронзающие ночное небо, он неотрывно смотрит на меня.
— Привет, Лайвли.
Держи себя в руках.
— Привет.
Я поворачиваюсь к нему, зеркально повторяя его позу. При этом замечаю, что между его указательным и большим пальцами зажата сигарета. Он делает долгую затяжку и тушит окурок в стоящей рядом пепельнице.
— Выходные вне дома? — интересуется он.
Понятия не имею, куда он клонит этим новым спектаклем, но сдается мне, эта игра чертовски мне по душе, и любопытство всё равно возьмет верх.
— Мой брат женился.
Его лицо озаряется улыбкой:
— Ого. Поздравляю!
— Спасибо. А твои выходные как прошли?
Он делает несколько выверенных, лениво-элегантных шагов и останавливается в самом углу, вплотную к моей террасе:
— Я летал в Калифорнию на свадьбу брата моей фальшивой девушки.
Я едва удерживаюсь, чтобы не прыснуть со смеху. Беру себя в руки и напускаю на себя озадаченный вид:
— Никогда о подобном не слышала.
— Да? Я тоже. Но я чертовски круто провел время. Честно говоря, мне кажется, я даже успел соскучиться по этой безумной семейке, с которой провел всего каких-то два дня.
От этих слов у меня щемит сердце.
— М-м-м.
— И по своей фальшивой девушке я тоже соскучился.
— «Соскучился»?
— Соскучился быть ее фальшивым парнем, — добавляет он тише.
Я медленно киваю, взвешивая каждое его слово; делаю глоток вина, чтобы потянуть время и понять, как мне следует ответить. Жизнь научила меня просчитывать каждый шаг в разговорах с парнями, когда речь заходит о чувствах, свиданиях и отношениях. Тщательно фильтровать свое поведение и каждое слово, слетающее с губ, лишь бы убедить их не сбегать и доказать, что я стою их внимания.
Но неужели так должно быть на самом деле?
С Майлзом я буду просто собой — без заученных ролей и просчитанных ходов.
— Значит, ты хотел бы продолжить притворяться, что встречаешься с ней? — шепчу я.
Черные омуты впиваются в меня с такой сокрушительной силой, будто он уже схватил меня руками и прижал к себе.
— Я хотел бы встречаться с ней по-настоящему, — чеканит он вслух, громко и отчетливо, вкладывая в слова такую непоколебимую уверенность, какой ради меня еще ни один мужчина в жизни не проявлял. — Я хочу покончить с этим цирком и сделать всё настоящим.
— Правда хочешь?
Он подается вперед через перила, его руки повисают в метре пустоты, разделяющем наши балконы.
— Позволь мне показать тебе, чего я хочу, Лиззи.
В мгновение ока он разворачивается ко мне спиной и скрывается в глубине своей квартиры, оставив меня стоять посреди ночи с отвисшей челюстью. Бокал едва не летит на пол. Я окликаю его по имени, но в ответ — тишина.
Ответ, впрочем, не заставляет себя ждать, но прилетает совсем не так, как я рассчитывала. В прихожей раздается резкая трель дверного звонка.
Неужели он…
Я бросаю бокал прямо на столике террасы и срываюсь с места. Распахиваю входную дверь настежь, даже не подумав заглянуть в глазок или спросить, кто там. Потому что и ежу понятно, кто стоит за порогом.
Майлз. Он стоит передо мной, и его глаза горят именно тем пламенем, которое я всю жизнь мечтала увидеть во взгляде смотрящего на меня мужчины.
— Хватит притворяться, — хрипло выдыхает он.
— «Хватит притворяться», — повторяю я как эхо.
— И к черту эти дурацкие поцелуи в уголок губ.
В одно мощное движение он всем телом вжимается в меня; его ладони смыкаются на моем лице, намертво фиксируя голову, и он с животной жаждой сталкивает наши рты. В этом поцелуе нет ни капли романтичной нежности и уж тем более скромности. Он сминает мои губы с той исступленной нетерпеливостью, которая обнажает всё копившееся и сдерживаемое безумие последних дней.
Ударом ноги он с грохотом захлопывает за собой дверь и, не разрывая поцелуя, властно вжимает меня спиной в стену прихожей. Он накрывает меня своим горячим телом, сливаясь со мной так тесно, будто стремится сделать нас единым целым.
Я отвечаю на поцелуй с той же дикой страстью, с какой он его начал, поражаясь тому, как отчаянно я его хочу, тому, как отзывается каждая клеточка моего тела.
Майлз тяжело дышит мне в губы, пока его руки скользят вниз, оглаживая изгибы моего тела, и замирают на талии. Я пользуюсь моментом и зарываюсь пальцами в его каштановые, художественно растрепанные волосы.
— Я соврал тебе, — шепчет он. — Та девчонка вовсе не отказывалась уходить из моей квартиры. Я всё выдумал — чисто чтобы предложить взаимовыгодную сделку и провести с тобой несколько дней, а не высиживать каждый вечер на террасе в ожидании тебя. Мне безумно жаль, но это был единственный способ узнать тебя поближе, удержать рядом и не дать тебе сбежать, как ты вечно делаешь.
Уж чего-чего, а подобного признания я точно не ждала. Я слегка отклоняю голову назад, вглядываясь в его лицо.
— Ты злишься? — спрашивает он. — Я не хотел…
На этот раз я целую его первой. Он не колеблется ни секунды и отвечает, сминая мои губы с прежним исступлением. Его пальцы впиваются в мои бока, проскальзывая под ткань рубашки. Подушечки пальцев обжигают кожу жаром, вызывая наслаждение, в котором даже самой себе признаться чертовски неловко.
Он отрывается от моих губ:
— Лиззи, скажи, что ты не злишься…
— Ни капли, — тихо смеюсь я. — Это как раз то подтверждение, в котором я так нуждалась. Пусть даже ты нагло мне наврал и заставил устроить тот дешевый спектакль в твоей спальне.
Бедная девчонка. Я наверняка нанесла ей психологическую травму на всю жизнь. И ради чего? Ради парня, который строит столь изощренные многоходовки только ради шанса побыть со мной и узнать меня получше.
О боже.
Майлз шумно выдыхает с явным облегчением и невесомо касается поцелуем моих губ:
— Я должен тебе кое-что рассказать.
— М-м-м?
Мои глаза прикованы к очертаниям его губ, и ничто другое в мире меня сейчас не волнует.
— Потом я снова буду тебя целовать, обещаю. Я не отлипну от тебя до самого утра — да и то только потому, что нам обоим придется тащиться на работу.
Мы синхронно улыбаемся.
— Я только что слушал Creep у Radiohead. Ту самую песню твоих родителей, да?
Я едва заметно напрягаюсь — исключительно потому, что не догоняю, куда он клонит.
— Знаешь, когда вышел трек, который так обожал твой отец? Двадцать первого сентября.
Я вопросительно смотрю на него:
— И?..
— В этот день родился я.
Всё мое тело каменеет. И сколько бы разочарований я ни пережила за эти годы, во мне так и не умерла та наивная девочка, свято верящая, что совпадения — это знаки Вселенной, и что в нашей жизни всё еще есть место настоящей магии.
В голове моментально вспыхивает четкая мысль: папа послал его мне. Да, ему потребовалось на это время, он никуда не спешил, чего уж там… Но он это сделал.
— Я не могу пообещать, что стану той самой сказочной любовью из книг твоего детства — о принцах и принцессах. Но могу поклясться, что ты можешь мне доверять. И что каждый внимательный жест по отношению к тебе не был частью спектакля. Это настоящий я, и именно так я хочу вести себя с тобой.
Мне приходится приложить титанические усилия, чтобы не расплакаться как последняя идиотка.
— Тебя больше никто и никогда не посмеет обидеть, — обещает он. — Я залечу всю ту боль, которую тебе причинили, и отдам тебе всю ту любовь, в которой тебе отказывали. Ты веришь мне, Веснушка? Я говорю чистую правду. Я так отчаянно хочу тебя, что с трудом могу связать мысли во что-то красивое.
Я торопливо киваю, охваченная жадным желанием снова почувствовать его губы.
Майлз без труда подхватывает меня на руки. Он несет меня к дивану, бережно опускает на подушки и устраивается рядом. Мы двигаемся абсолютно синхронно: он притягивает меня к себе, а я с готовностью падаю в его объятия. Ни у одного из нас нет ни малейшего желания отдаляться хоть на миллиметр.
— Хватит притворяться, — повторяет он мягким, нежным шепотом. — И хватит с нас этого дурацкого проклятия.
Наши губы снова смыкаются в поцелуе — на сей раз бесконечно трепетном:
— «Хватит притворяться», да.
Крошечные осколки моего сердца, разбитого за долгие годы, начинают медленно, бережно срастаться воедино.
— А теперь ты, может, соблаговолишь объяснить мне, что там за «криминал», «смертельные игры» и «Минотавр с мачете»?
Я задорно морщу нос:
— Забудь, Майлз.
И мы синхронно заливаемся смехом.