«СИНЯЯ ГОЛОВА»
Повелитель волн и морских глубин, Посейдон носит на голове шевелюру, отражающую его царство: голубую, как морская бездна, и волнистую, как волны, которые он сам поднимает. Неслучайно греки называли его «кианохайта» — «голубовласым».
Посейдон
— Ты бы предпочёл съесть ложку песка или чтобы тебя дёрнули за прядь волос?
Я резко вскидываю голову и щурюсь: девочка, которая только что со мной заговорила, слишком низкая, чтобы заслонить солнце, и лучи тут же бьют мне в глаза.
— Что?
Наверное, она моего возраста. Может, ей девять? Не знаю, я плохо умею определять, сколько людям лет. По-моему, маме и папе по пятнадцать, и, когда я им об этом говорю, они начинают хохотать как сумасшедшие. Зевс каждый раз меня поправляет и называет правильные цифры, но я всё равно их забываю, да и вообще не верится, что они настолько старые.
— Что бы ты предпочёл? Выбирай сам, пока я не решила за тебя!
Голос у неё звонкий и ужасно смешной. На ней ярко-голубой слитный купальник, а кожа такая бледная, что я удивляюсь, как она до сих пор не обгорела. Волосы — чернее всего, что я когда-либо видел, прямые и до самой талии, только среди тёмных прядей есть одна голубая, цвета океана. Глаза тоже чёрные, миндалевидные, а рот похож на маленькое сердечко. На ней жёлтые очки для плавания.
Я открываю и закрываю рот, не в силах придумать ответ. Чего ей от меня надо? Я её вообще не знаю. Подошла ко мне, пока я спокойно сижу здесь, у самого моря, и задала самый странный вопрос в моей жизни.
Моя нерешительность становится моим приговором. Её маленькая рука хватает меня за светлую прядь и со всей силы дёргает, заставляя вскрикнуть.
Она смеётся.
— Какой ты нежный! Надо было выбирать ложку песка.
— Ни один вариант не был нормальным!
Она кивает.
— Знаю. В этом и смысл моей игры. Оба варианта плохие, зато ты можешь выбрать тот, который похуже меньше.
Я растираю затылок там, где она схватила меня за волосы и потянула изо всех своих сил.
— Ужасная игра.
Девочка садится рядом со мной, хотя я её не приглашал.
— Мы с семьёй приехали сюда, в Хаф-Мун-Бей, два дня назад. До этого три года жили в Сан-Франциско, но из-за маминой работы пришлось перебраться сюда, — рассказывает она. — Как здесь живётся? Тебе нравится? Мы можем дружить? У меня нет друзей. И другим детям я, кажется, не очень нравлюсь.
— Ты всех дёргаешь за волосы, как меня? Потому что тогда причина их неприязни вполне понятна.
Она смеётся. Смех похож на перезвон множества маленьких колокольчиков.
— Бабушка говорит, мне просто надо найти того, кому понравится мой характер.
— Твоя бабушка?
— Да, я приехала сюда с мамой и бабушкой.
— А твой папа где?
Она кривится и болтает ногами. Океанская вода подступает ближе — сегодня утром она спокойнее обычного — и касается кончиков её пальцев.
— Меня учили, что семья — это люди, которые любят друг друга. Мама и бабушка меня любят, а папа — нет. Значит, папа не семья.
— Откуда вы приехали?
— Из Тхонъёна. Это приморский город на побережье Южной Кореи.
— Ого. Никогда о нём не слышал.
— Там красиво.
— Понятно.
— Хочешь, чтобы я ушла?
Я всё ещё не знаю, что думать об этой незнакомке. Боюсь, она снова дёрнет меня за волосы.
— Меня зовут Посейдон Лайвли.
— Хэ-Рин. Но в школе все почему-то слышат «Эйвери». — Она показывает язык.
Я всё ещё застрял на первом варианте.
— Как?
— Хэ-Рин. — Она произносит имя медленнее. — Давай, повторяй.
— Хэ…
— Рин.
— Рин.
— Хэ-Рин!
Когда у меня наконец получается произнести правильно, она хлопает в ладоши.
— А что это значит?
— «Хэ» — это «море» или «океан», а «рин» означает «чистый», «текучий». Бабушка говорит, что это морская вода, которая течёт.
Океан — моё самое любимое место на свете. Маме и папе каждый день приходится брать меня на руки и силой уносить с пляжа. Вода прекрасна, потому что она всё время движется и никогда не устаёт. А ещё мне нравится запах соли, хотя мой брат Зевс, этот всезнайка, постоянно меня поправляет: оказывается, надо говорить «запах моря». В общем, мне нравится этот запах на моей коже, и я совсем не хочу его смывать, когда папа Гиперион чуть ли не силой запихивает меня в ванну. Мне нравится чувствовать песок под ногами — кроме тех часов после обеда, когда он раскаляется. И я люблю плавать. Больше всего я мечтаю научиться сёрфингу и оседлать волны Тихого океана, как это делают ребята постарше. Прямо сейчас двое из них заходят в воду с досками под мышками.
— А какая у тебя семья? — спрашивает Хэ-Рин.
— Мою маму зовут Тейя, а папу — Гиперион. Они усыновили меня три года назад вместе с моими братьями и сестрой: Зевсом, Герой и Дионисом.
Пока она слушает, лоб у неё хмурится, а губы двигаются, словно она повторяет за мной имена.
— А я-то думала, это у меня слишком странное имя для Америки! — Она улыбается. — Думаю, мы вполне можем дружить.
— Я вообще-то не говорил, что хочу с тобой дружить.
— Ты предпочитаешь стать моим другом или чтобы я целую минуту очень сильно щипала тебя за живот?
Я распахиваю рот.
— Так нельзя спрашивать! Ты же заставляешь меня с тобой дружить.
— Я тебя не заставляю. Если ты выбираешь стать моим другом, значит, для тебя это менее плохой вариант. Получается, на самом деле ты сам доказываешь, что хочешь со мной дружить.
Она смотрит на меня с довольным видом.
— Я ничего не понял, — признаюсь я.
Хэ-Рин разражается смехом.
— Ты забавный.
— Спасибо. Обычно мне говорят, что я немного тупой…
— Кто это говорит?
— Мои одноклассники. А однажды я слышал, как это говорили две мамы…
Хэ-Рин поджимает губы и болтает ногами, поднимая в воздух мелкие брызги.
— А я не думаю, что ты тупой.
— Тогда можем дружить.
Некоторое время мы молчим. Мама подходит проверить, всё ли у меня хорошо, и ласково улыбается Хэ-Рин, а потом одними губами показывает мне, что я должен рассказать ей, кто это и как мы познакомились.
Время от времени Хэ-Рин снова предлагает мне сыграть в свою ужасную игру, после которой я получаю ещё одну выдранную прядь и пригоршню песка в желудке.
Когда она наконец даёт мне немного передохнуть, я пользуюсь моментом, чтобы удовлетворить любопытство. Показываю на её волосы.
— А что это за голубая прядь? Крутая.
Она берёт её в руку и поглаживает с довольной улыбочкой.
— Нравится? Вообще-то она ненастоящая. Крепится заколкой, потому что мама и бабушка говорят, что я ещё слишком маленькая, чтобы красить волосы в синий.
Я таращу глаза.
— Ты хочешь синие волосы? Но ни у кого не бывает синих волос. Таких вообще не существует!
— Синий — мой любимый цвет, и я хочу такие волосы. Не чёрные. Чёрный — грустный.
— А мне нравится бирюзовый. Или голубой.
— Тогда тебе надо сделать волосы бирюзовыми. Или голубыми.
Несколько мгновений мы молча разглядываем волосы друг друга.
— А со скольких лет тебе разрешат их покрасить? — спрашиваю я.
— С шестнадцати.
Я протягиваю ей руку и обещаю:
— В шестнадцать покрасим волосы вместе.
— Синяя голова, — заявляет она.
— Голубая голова. Или бирюзовая, — соглашаюсь я, хотя уже не так уверенно.
Хэ-Рин изо всех сил стискивает мою руку — чего и следовало ожидать. Чёрт, да сколько же силы в этой девчонке. Почти столько же, сколько в двух пальцах Зевса, которыми он хватает нас за уши, если мы делаем что-нибудь не так.
— По рукам. Теперь ты обязан быть моим другом ещё…
— Восемь лет, — выпаливаю я.
— Сколько тебе лет?
— Девять.
— Мне тоже. Шестнадцать минус девять — семь. Семь лет, Поси.
Ой. Точно. Я не силён в математике. Цифры меня путают.
Иногда я спрашиваю маму и папу, не тупой ли я, особенно когда понимаю слова буквально и задаю вопросы, от которых все вокруг разевают рты. Мой брат Зевс всегда взъерошивает мне волосы и отвечает, что нет. Ему очень нравится говорить, что я из тех, кто вместо вопроса «почему?» задаётся вопросом «а почему бы и нет?». Я не знаю, хорошо это или нет, комплимент ли — это вообще, но в нашем доме слово «тупой» строго запрещено.
Хэ-Рин не похожа на других детей. Она не говорит, что я тупой только потому, что я неправильно вычел.
— Ты бы предпочёл, чтобы я на минуту засунула твою голову под воду или чтобы я закопала тебя на пляже по шею на целый час?
На этот раз я смеюсь. И с радостью позволяю своей новой странной подруге засыпать меня песком. Я даже помогаю ей выкопать яму, в которую потом сяду. Её мама подходит проверить, всё ли в порядке и не мешает ли мне её дочь.
Когда я уже намертво застрял в песке и наружу из золотистого слоя вокруг меня торчит только голова, мой взгляд устремляется к морю. Один сёрфер ловит волну, раскинув руки и удерживая тело в идеальном равновесии.
Хэ-Рин это замечает.
— Ты тоже хочешь так?
— В следующем году мама с папой запишут меня на занятия. Инструктор сказал, что я пока слишком щуплый и, если ещё немного подождать, у меня, возможно, будет лучше получаться.
— А я занималась сёрфингом в Сан-Франциско.
Я резко поворачиваюсь к Хэ-Рин.
— Что?
— Я начала в семь лет. Я довольно хорошо умею.
— Вау.
Не знаю, что ещё сказать; если честно, я немного завидую тому, что она уже начала, а я ещё нет.
— Я тебя подожду, и будем кататься вместе.
От её слов я улыбаюсь так широко, что начинают болеть мышцы лица. Оглядываю песок вокруг себя.
— А почему бы нам не закопать ещё и мою голову?
Хэ-Рин распахивает свои миндалевидные глаза.
— Ты умрёшь! Под песком невозможно дышать.
— А, точно. Ладно. Тогда до ноздрей.
Она разражается смехом. И снова кажется, будто звенит тысяча маленьких колокольчиков.
— Ты завтра опять будешь здесь, на пляже? — спрашивает она.
Я киваю.
— Ещё поиграем?
— Хорошо.
— Спасибо.
— Только никаких странных вопро…
— Ты и так знаешь, что я буду их задавать. Так что сам рискуешь.
Когда солнце начинает опускаться и небо окрашивается в оранжевый, папа приходит за мной, чтобы ехать домой. Он единственный, кто всегда меня ждёт. Моим братьям и сестре не очень нравится проводить время на пляже: Зевс всё время сидит в тени и читает, а Гера изо всех сил старается загореть. Дионис сидит под зонтиком — в кепке, солнечных очках и весь обмазанный солнцезащитным кремом, — с такой огромной кислой миной, что даже мороженое не способно её стереть.
Это я готов проводить каждый час своей жизни, стоя ногами в воде, и папа делает всё возможное, чтобы я был счастлив. Поэтому, даже когда остальные уже уходят, он остаётся со мной, и домой мы возвращаемся вдвоём. Ритуал всегда один и тот же: он смывает с меня весь песок, который успел забиться во все части тела, включая уши и нос, хорошенько вытирает меня, потом усаживает на пассажирское сиденье и сам пристёгивает ремнём.
От пляжа до дома всего одиннадцать минут на машине, но мне всегда хочется, чтобы время замедлилось. Отчасти потому, что я хочу ещё немного сохранить на себе запах соли, а отчасти потому, что быть рядом с папой — самое простое на свете.
Он включает радио и ставит свои песни, напевая себе под нос, если только в этот момент не задаёт мне какой-нибудь вопрос. Всегда один и тот же диск, который он записал сам из всех своих любимых песен.
Мне кажется, у меня самый потрясающий папа на свете. Иногда странно так думать, потому что он не мой настоящий отец. Мне объясняли это получше, но, если коротко: мой настоящий отец был другим человеком, а мама и папа усыновили меня, потому что они были лучшими родителями и любили меня.
Но мне всё равно. Гиперион и Тейя официально мои родители уже три года, и эти три года были очень счастливыми. Они разрешают мне ходить к морю, ждут, если я хочу искупаться ещё один, самый последний раз, помогают смывать водоросли, которые липнут к телу, покупают мне много мороженого и помогают с учёбой, ни разу не теряя терпения, когда моему мозгу трудно поспевать за всей информацией.
Жизнь с ними прекрасна, как запах океана.
— Хорошо сегодня провёл время?
Я смотрю на его профиль. Когда мы едем вместе, я всегда поворачиваюсь к нему и разглядываю его, пока он ведёт машину.
— Да.
— А кто та девочка, с которой ты всё время был?
Я прикладываю огромные усилия, чтобы правильно вспомнить произношение её имени, хотя её здесь нет, она всё равно не услышит и не сможет обидеться.
— Хэ-Рин! Она переехала сюда с мамой и бабушкой. Она кореянка!
Он улыбается.
— Красивое имя.
— Правда? Странное, как наши.
Он на мгновение запинается.
— Наши имена не странные, эй.
— Меня зовут Посейдон, — напоминаю я ему. — А тебя Гиперион. Маму — Тейя. А про Зевса я вообще молчу…
— Если бы ты только знал, что существуют ещё люди по имени Кронос и Уран… — бормочет он так тихо, что мне кажется, будто я ослышался. — В любом случае я рад за тебя. Думаешь, ещё увидишься с ней? Хочешь пригласить её поиграть к нам домой?
— Думаю, да. Я при ней столько глупостей наговорил, а она ни разу не назвала меня «тупым». Она классная.
Красный свет светофора дарит нам ещё несколько минут. Папа пользуется этим, чтобы погладить меня по щеке.
— Конечно, она не назвала тебя этим плохим словом. Ты не тупой.
— Не тупой… — неуверенно повторяю я. — Пап?
Машина плавно трогается.
— Да?
— Тогда почему некоторые говорят, что я тупой?
— Потому что люди не всегда бывают добрыми, и ты ничего не можешь с этим сделать, кроме как не обращать на них внимания.
— Но иногда я ведь делаю глупости, правда? Иногда я что-то говорю или делаю, а другие дети смотрят на меня так, будто я инопланетянин. Я правда так странно себя веду?
Он бросает на меня взгляд.
— Ты не тупой, Посейдон. Ты просто любопытный и очень часто идёшь на поводу у своего любопытства: там, где другие остановились бы на вопросе, ты обязательно ищешь ответ.
Я киваю, обдумывая его слова.
— Как тогда, когда я укусил кусок мыла для рук?
Он улыбается.
— Например, да.
— Или когда я отрезал волосы кукле Геры, потому что хотел посмотреть, отрастут ли они снова, как наши?
— Ну, это был вполне законный вопрос, а не глупость. Ты просто провёл эксперимент.
— Но мне всё равно не стоило этого делать…
— Зато ты потратил свои накопленные деньги, чтобы купить ей новую куклу.
— Точно. Значит, я тупой, но добрый?
Теперь он смеётся — от души, — сворачивая на улицу, которая ведёт к нашему дому. Длинную жилую улицу, по обеим сторонам которой стоят маленькие разноцветные домики и тянутся сады с деревьями и цветами.
— Ты не тупой. И да, ты добрый.
— Пап?
— Что, сынок?
— А в шестнадцать мне можно будет покрасить волосы в голубой?