«ЭЙ, ПОСИ»
Посейдон — бог спокойных вод, медленных течений и безопасных гаваней. Моряки молились ему не только о том, чтобы избежать его гнева, но, и чтобы он даровал попутный ветер. Ведь это бог, способный предпочесть ярости спокойствие.
Посейдон
— Я не хочу в школу, — повторяю я. — Я хочу на пляж, плавать!
Папа замирает у раковины с намыленной тарелкой в руке. А мама вздыхает. Устало, как человек, который слышал одну и ту же жалобу уже слишком много раз, хотя я не виноват в том, что мои одноклассники были злыми и постоянно меня отталкивали.
Тейя подходит ко мне и опускается на колени, чтобы оказаться со мной на одном уровне.
— Милый, если кто-то будет тебя обижать, ты звонишь мне, и я пойду и разобью ему мор…
Папа тут же бросается к нам, вытирая намыленные руки.
— Любимая, может, сменишь меня там? Я сам поговорю с Поси.
Она кривится, пожимает плечами и отходит.
Папа наклоняется ко мне. Как бы сильно я ни любил маму, иногда она бывает очень порывистой и говорит слишком резко. Гиперион — её полная противоположность: там, где она заряжает нас энергией и вытаскивает наружу смелость, о существовании которой мы сами не подозревали, он дарит спокойствие — особенное тепло, которое я чувствую прямо в груди, там, где бьётся сердце.
Мама — это чувство, которое, как мне кажется, я испытаю, когда наконец оседлаю те огромные волны, на которых сейчас катаются взрослые. Папа — это чувство, когда лежишь на воде и позволяешь ей качать тебя, пока плывёшь на спине.
— Малыш, в чём проблема?
Я опускаю голову.
— Проблема в детях, с которыми я буду учиться.
Он вздыхает.
— Сегодня у тебя первый день в средней школе. Скорее всего, многие одноклассники будут новыми, и у тебя появится возможность начать всё сначала. Может быть, всё пройдёт хорошо, как думаешь? Вдруг тебя ждёт приятный сюрприз.
— Я не очень в это верю, пап.
— В этот раз мы не позволим повториться тому, что уже было, — восклицает мама, размахивая мокрым половником. В воздух летят хлопья мыльной пены. — Будем действовать сразу. Если понадобится, я сама пойду домой к родителям этих невоспитанных сопляков, которые считают себя крутыми, потому что строят из себя грёбаных хули…
Папа кашляет так громко, что я не слышу окончания фразы.
За время начальной школы меня трижды переводили из класса в класс, чтобы я мог уйти от детей, которые надо мной издевались. Было грустно понять, что, куда бы я ни попадал, меня всё равно продолжали высмеивать.
Уже в первый месяц мне дали прозвище, от которого я так и не смог избавиться. Из Посейдона я превратился в Тупейдона. Что бы я ни сказал или ни сделал, в ответ обязательно слышались смешки и насмешки, а на меня смотрели со злобой — даже некоторые родители.
Сколько бы мама с папой ни пытались говорить с учителями, никто из них так и не вмешался по-настоящему.
Зевс и Гера тоже старались мне помочь, оставаясь рядом, когда у них была такая возможность. К сожалению, от этого стало только хуже, потому что теперь я был не просто тупым ребёнком, а тупым ребёнком, которого защищают брат с сестрой.
Я не знаю, правда ли я такой тупой, как все говорят, но иногда, когда произношу свои мысли вслух, люди смотрят на меня странно. Просто мне требуется больше времени, чем другим, чтобы понять, как что-то сделать, или разобраться в предмете, который многим даётся совсем легко.
— Ты не можешь не ходить в школу, малыш, — тихо говорит папа, почти так, словно ему самому жаль это произносить. — Просто попробуй и рассказывай нам, как всё проходит. Мы будем реагировать с первого же дня и сделаем всё возможное, чтобы следующие годы были для тебя счастливее.
Я всё равно не очень верю его словам: он всегда видит в людях хорошее. Так однажды сказала мама, и с тех пор я понял, насколько это правда. У папы огромное сердце и такая доброта, которая, кажется, не исчезает даже рядом с людьми, обращающимися с ним ужасно.
Папа решает отвезти меня в школу один, но перед тем, как я сажусь в машину, ко мне подходит Зевс и взъерошивает волосы. Это самое близкое к объятию, на что способен мой старший брат. Он не из тех, кто любит открыто проявлять чувства. Он совсем не такой, как Гера, в которой столько любви, что я не помню ни одного дня, когда она меня не приласкала.
Когда мы трогаемся, начинает играть моя любимая песня из папиной коллекции. Первые ноты Hey Jude группы Beatles заполняют салон и всё-таки заставляют меня улыбнуться.
Папа запевает во весь голос, заменяя имя Джуд на Поси.
— Эй, Поси, не бойся…
Я не удерживаюсь от смешка.
— Ну пап!
Он только прибавляет громкости и продолжает орать песню, фальшивя на каждом слове, но ни на секунду не переставая улыбаться. Когда мы останавливаемся на светофоре, женщина в соседней машине смотрит на нас, слегка округлив глаза. Папе всё равно. Наоборот, он хватает меня за руку и начинает размахивать моей рукой в воздухе в такт мелодии.
— Давай, пой со мной!
Я начинаю нерешительно, потому что сегодня никак не могу заставить себя быть в хорошем настроении. Мне не хочется получать этот маленький кусочек счастья, если потом всё равно придётся пять часов сидеть взаперти в классе, где меня называют «тупым».
Но папина радость заразительна, и проходит совсем немного времени, прежде чем мы уже оба поём во весь голос и машем руками.
Когда последние ноты песни затихают, мы уже припаркованы в нескольких шагах от моей школы. Я обеими руками вцепляюсь в ремень безопасности, ладони вспотели, сердце колотится. Папа отстёгивает свой ремень и поворачивается ко мне, удобно откинувшись на сиденье, словно это кресло.
— Знаешь, Пол Маккартни написал Hey Jude, чтобы поддержать сына Джона Леннона, когда его родители переживали очень тяжёлый развод. Пол хотел подбодрить Джулиана — Джуда — и не дать ему утонуть в грусти и боли. Очень добрый поступок, правда?
Я киваю.
Меня всегда поражает, что папа не просто любит какую-нибудь песню и слушает её: он обязательно ищет смысл текста и разыскивает интервью, чтобы узнать о ней побольше.
— Больше всего мне нравится строчка: «Возьми грустную песню и сделай её лучше», — продолжает он. — Мне нравится, как она подталкивает тебя взять неприятную ситуацию и обратить её себе на пользу, понимаешь? С чем бы тебе ни пришлось столкнуться в жизни, не закрывай сердце для надежды. Ищи её внутри себя, в людях, которые тебя любят, в маленьких хороших вещах — и сделай своим щитом от грусти.
— Да. Хорошая мысль.
Он улыбается.
— Как насчёт того, чтобы взять её себе?
Я хочу быть смелым ради папы и мамы. Но всё равно мне кажется, что я никогда не перестану в них нуждаться, даже когда вырасту.
— Проводишь меня до двери? — шепчу я.
— Конечно, Поси. Без вопросов.
Мы идём через школьный двор. Здесь стоят огромные деревья с очень зелёными, блестящими листьями, и, если прищуриться, можно заметить маленьких птиц, сидящих на ветках. Я сосредотачиваюсь на них, а не на других детях, которые идут рядом с нами вместе со своими родителями.
Теперь я уже боюсь, что другие могут понять, что я тупой, просто посмотрев на меня, даже если я буду молчать и вообще не двигаться.
Папа оставляет меня перед дверью класса, где всё кипит: дети меняются местами, ножки стульев скребут по полу, вокруг стоит весёлый гул голосов. Он наклоняется ко мне, чтобы оказаться ближе к моему лицу, но при этом остаётся так, чтобы остальные его не видели.
— Удачи, чемпион.
Когда я пытаюсь отвернуться и войти, он меня удерживает.
— Поси?
— Да?
Может, он скажет, что передумал и мне не нужно идти в школу, что я могу вернуться с ним в машину, петь его стариковские песни, а потом мы, может быть, даже поедем на пляж плавать.
— «Возьми грустную песню и сделай её лучше». Помни об этом.
Какой бы красивой ни была эта фраза, я совершенно не понимаю, как мне это сделать. Печальная мелодия и грустные слова всё равно остаются тем, чем были. Так же как я остаюсь ребёнком, над которым все смеются.
Я оглядываюсь, высматривая свободные места. Надеюсь, найти пустую парту, которую не придётся ни с кем делить. Проверяю один раз, второй, потом ещё — до пяти раз, — прежде чем с разочарованием понимаю, что таких нет.
Остаётся только решить, кто из детей без соседа по парте выглядит наименее злым.
Вдруг одна рука взлетает вверх и начинает яростно размахивать.
— Поси!
Знакомый голос.
Я нахожу глазами лицо, которому он принадлежит. Два миндалевидных глаза и водопад блестящих чёрных волос.
Хэ-Рин?
Когда наши взгляды встречаются, она хлопает ладонью по свободному стулу рядом с собой.
— Иди сюда!
Пока я подхожу, не веря, что мне настолько повезло, я начинаю это чувствовать. Моя грустная песня становится веселее. Именно об этом говорил папа.
— Мы будем учиться в одном классе? — восклицаю я, садясь рядом.
Её глаза сияют.
— Похоже, что да! Ты рад?
Я уже собираюсь ответить, что да, конечно, да, я так счастлив, что сердце вот-вот лопнет у меня в груди, но вмешивается один мальчик. У него каштановые волосы и кожа белая, как молоко. Он хмурится, разглядывая меня, и я сразу начинаю ждать худшего. Он обращается к Хэ-Рин, даже не удостоив меня приветствия.
— Ты точно хочешь сидеть с этим? Мой лучший друг учился с ним в начальной школе и говорит, что он вообще какой-то странный!
Хэ-Рин даже не моргает.
— Мне плевать и на тебя, и на твоего друга.
— Ещё пожалеешь, если меня не послушаешь! — настаивает он. Потом показывает на парту позади своей, где одна сидит девочка. — Пересядь к Стелле, я её знаю. С ней тебе будет лучше.
Я опускаю голову, нервно перебираю пальцами на коленях и заставляю себя думать о хороших воспоминаниях, чтобы отгородиться от этой унизительной ситуации.
Я вздрагиваю, услышав удар.
Хэ-Рин стоит на ногах, всё ещё прижав сжатый кулак к синей столешнице. Наклонившись к нашему однокласснику, она смеряет его взглядом с головы до ног, а лицо у неё пунцовое.
— Поси — мой лучший друг! Не смей говорить о нём ничего плохого, понял? Оставь нас в покое!
Каждое слово она произносит таким серьёзным, низким тоном, что замолкают даже другие дети вокруг нас. Мальчик, которому всё это адресовано, поднимает руки и отступает.
— Ладно, — запинается он. — Ладно.
Но, когда он снова поворачивается к нам спиной, то наклоняется к соседу по парте, и я слышу их разговор.
— Они оба психи, — бормочет один.
— Ага. Лучше держаться подальше от обоих.
Я ухмыляюсь, совершенно не способный обидеться. Особенно потому, что Хэ-Рин ведёт себя так, словно ничего вообще не произошло: достаёт пенал и дневник и аккуратно раскладывает их перед собой.
А я смотрю на неё. Смотрю, как заворожённый, словно… тупой, да.
Я понимаю это день за днём. В течение своего первого года в средней школе, когда ладони больше не потеют перед тем, как я выхожу из папиной машины. Когда я больше не медлю, прежде чем попрощаться с ним и мамой. Когда одноклассники всё ещё смеются надо мной, но мне уже всё равно. Потому что у меня есть Хэ-Рин, которая защищает меня и играет со мной, а иногда одна настоящая подруга стоит больше, чем множество тех, кому ты на самом деле не нужен.
Я понимаю, что грустная песня всё равно остаётся грустной песней: нельзя изменить её мелодию и слова так, чтобы она стала счастливой. Но рядом может быть кто-то, кто будет петь её вместе с тобой, улыбаясь.
Именно этим она для меня и является.