НУЖНАЯ ВОЛНА
Чтобы спасти его от Кроноса, Рея притворилась, будто родила жеребёнка, а своего настоящего сына, Посейдона, спрятала среди стада овец. Арна, дочь Эола, бога ветров, стала его кормилицей, а затем его воспитали Тельхины — девять братьев с собачьими головами и рыбьими хвостами вместо нижней части тела, владевшие искусством обработки металла и кузнечным ремеслом. Именно они создали для Посейдона орудие, которому суждено было стать его символом: трезубец.
Посейдон
Я люблю в сёрфинге всё.
Холод, который пробирается под гидрокостюм у запястий и шеи. То, как ледяная океанская вода ударяет в меня, заставляя вздрагивать. Я люблю запах воска, которым натираю доску: и тот, что пахнет кокосом, и тот, от которого тянет парафином.
Люблю лишь, пристёгнутый к моей лодыжке, даже несмотря на то, что он всегда немного тянет.
Люблю мгновения перед тем, как зайти в воду, когда нужно читать волны и ждать подходящего момента. Он никогда не бывает идеальным, но лезть в воду сразу и бросаться очертя голову — ошибка, которую я усвоил ещё на своём самом первом занятии.
Люблю, как океан сопротивляется, как вода разбивается о мои колени, не пускает меня вперёд и тянет доску назад. Потому что благодаря этому я ещё сильнее ценю момент, когда он наконец вспоминает, как сильно я его люблю, и перестаёт сопротивляться моему движению.
Мне нравится и лайн-ап. Когда сидишь на доске, свесив ноги в воду, и ждёшь идеальную волну. Это тихий, одинокий, почти священный момент. И я люблю его ещё сильнее, когда рядом со мной Хэ-Рин. А это бывает в девяноста девяти процентах случаев.
Сегодня днём Тихий океан, кажется, не собирается дарить нам ни одной волны.
Мы с Хэ-Рин сидим на досках уже столько, что мой мозг успел зарегистрировать это время как вечность.
— Ты бы предпочёл съесть ту мерзкую водоросль, которая плавает перед нами, или чтобы я перевернула тебя вместе с доской?
Я закатываю глаза.
Прошло уже пять лет с тех пор, как она начала эту свою игру. Хотелось бы сказать, что в какой-то момент она прекратила и мы спокойно зажили дальше, не подвергая меня пыткам, но ничего подобного. Я всё ещё застрял в игре, которую мы начали в девять лет и которая сегодня, когда нам уже по четырнадцать, продолжает идти как ни в чём не бывало.
— Даже в мой день рождения не можешь оставить меня в покое?
Хэ-Рин не отвечает. Одним быстрым движением она сталкивает меня вниз. Я слишком расслабился, хотя и подозревал, что она именно так и сделает, и в результате ухожу под воду, а лишь дёргает меня за лодыжку.
Я выныриваю, отплёвываясь.
— Засранка.
— С днём рождения, Поси!
Я снова устраиваюсь на доске, теперь ближе к ней, а потом яростно трясу головой, забрызгивая её водой. Хэ-Рин хихикает и даже не пытается прикрыться.
— Ещё два года — и мы сможем покрасить волосы, — напоминаю я ей.
Это наша обязательная фраза на каждый день рождения.
Ещё три года и… Ещё четыре года и… Ещё пять лет и…
— На этот раз ты даже правильно вычел.
— Я посчитал на пальцах той руки, которую ты не видишь.
Она смеётся. Её смех с годами совсем не изменился, и я этому рад. Если уж на то пошло, между нами вообще ничего не изменилось. Мы выросли и продолжаем расти — бок о бок. Видимся почти каждый день, почти всегда здесь, на пляже, оседлывая очередную волну.
Мама всё твердит, что мне стоит позвать её вместе поесть мороженого или сходить куда-нибудь в симпатичное место. Я отвечаю, что мы вообще не такие и она всё неправильно понимает. К тому же Хэ-Рин не ест мороженое, если на улице меньше восемнадцати градусов. Такое у неё правило. А я его уважаю. Вот. Да.
Я уже знаю Хэ-Рин так же хорошо, как собственных братьев и сестру. Знаю, что её любимый цвет — синий, что она терпеть не может любые украшения, но никогда не снимает браслет дружбы, который мы купили в одиннадцать лет: много разноцветных бусин и белая ракушка-подвеска. Знаю, что она ненавидит, когда её называют Эйвери, в плохо замаскированной попытке сделать из неё американку, поэтому при других я всегда зову её Хэ-Рин. Знаю, что, если бы ей оставалось жить три минуты и тридцать три секунды, она провела бы их, слушая I Want It That Way группы Backstreet Boys. Знаю, что она терпеть не может собирать волосы в хвост и предпочитает носить их распущенными, что мечтает о волнистых волосах, а не о «прямых, как спагетти». Знаю, что её любимое животное — морской конёк и она мечтает хотя бы раз в жизни увидеть одного вживую. Она презирает американский фастфуд и обожает французскую кухню, а если бы могла, питалась бы одними блинами с утра до вечера.
Хэ-Рин была первой девочкой, которая ни разу не назвала меня «тупым» и никогда не смотрела на меня странно, если я говорил или делал что-нибудь такое, чего она сама никогда бы не сказала и не сделала. Она всегда защищала меня от других, а я защищал её, когда над ней издевались из-за миндалевидных глаз или потому, что её имя якобы «невозможно произнести».
Я прикрываю её спину, а она — мою. Мы идеально уравновешиваем друг друга, у нас отношения на равных.
— Знаешь, мне кажется, сегодня мы так ни одной волны и не поймаем, — бормочет она спустя некоторое время.
Я поворачиваюсь к ней. Солнце уже опустилось низко, готовясь скрыться за горизонтом, и его лучи словно подсвечивают всю её фигуру, окружая золотистым сиянием. Порыв ветра растрёпывает её чёрные, идеально прямые волосы, и одна прядь падает ей на лицо. На мгновение, на крошечную долю секунды, мне хочется протянуть руку и убрать её за ухо. А потом, может быть, немного задержаться пальцами на её щеке.
Но я ведь не могу так сделать, правда? Нет. Боже, нет. Это было бы странно. Конечно, я бы сделал это только потому, что она мне дорога. Чтобы всё было ясно.
Хэ-Рин ложится на доску и устремляет взгляд в небо. Я повторяю, за ней, даже не замечая этого. Только она смотрит вверх, а я смотрю на неё.
Не знаю точно, сколько проходит времени. Мне кажется — три вдоха, но небо уже окрашивается в оранжевый, а вода вокруг нас превращается в жидкое золото.
Когда её глаза останавливаются на мне, я резко отворачиваюсь, избегая её взгляда, и сопровождаю движение совершенно фальшивым кашлем.
— Да ладно, не делай такое лицо, — весело восклицает она, ничего не замечая. — Знаю, ты надеялся поймать несколько классных волн в свой день рождения, но мы ещё можем сделать этот день потрясающим.
— И как?
Хэ-Рин с размаху хлопает ладонью по поверхности воды, окатывая меня прямо по лицу.
— Я-то что сделал? — воплю я, сдерживая смех.
Следует второй залп. На этот раз мой рот открыт, и вкус морской соли заставляет меня кашлять и отплёвываться.
— Надо было сказать, что день и так потрясающий, потому что ты проводишь его со своей лучшей подругой.
— Ну, это само собой. Каждый день с моей лучшей подругой потрясающий.
Хэ-Рин кивает, будто я ученик на экзамене, который только что дал преподавателю правильный ответ.
— Но можно сделать ещё лучше.
— Я тебя боюсь, когда у тебя такой взгляд и такой тон.
— Какой взгляд и какой тон?
— Тот самый взгляд и тот самый тон Хэ-Рин, которая задумала что-то, из-за чего у нас будут неприятности.
— Ты любишь неприятности.
— Твоя правда.
Я всегда её поддерживаю. Нам обоим приходят в голову одинаково идиотские идеи, и ни один из нас ещё ни разу не отказался проверить их на практике. Чаще всего вытаскивать нас из неприятностей приходится Зевсу, сопровождая спасательную операцию бесконечной нотацией в лучших традициях старшего брата.
Хэ-Рин внезапно спрыгивает с доски, застав меня врасплох.
— Пойдём красить волосы.
— Что? Но нам ещё нет шестнадцати…
— И что? Насколько вообще могут что-то изменить два года? Ни насколько. Сделаем это сейчас, в четырнадцать.
Мой мозг не тратит на раздумья ни секунды.
— Я за.
Мы возвращаемся на берег со всех ног, подгоняемые адреналином. Всё это время смеёмся как идиоты, хотя никто не сказал ничего смешного. Просто смеёмся — даже когда бежим к дороге и ждём автобус, который довезёт нас почти до моего дома. Мы без всякого стыда хихикаем и в магазине, причём настолько сильно, что я хватаюсь за полку и роняю с неё с десяток коробок краски для волос.
Покупаем всё необходимое, чтобы осветлить чёрные волосы Хэ-Рин, и идеальный для неё оттенок синего, а потом нужный цвет для меня — голубой. У меня светлые волосы, так что краска должна взяться без особых проблем.
Дома мы начинаем красться на цыпочках, едва переступив порог. План простой: подняться по лестнице и запереться в моей ванной так, чтобы нас никто не заметил. К сожалению, на кухне сидят Арес, Нис и Зевс.
Они останавливают нас мгновенно.
— Эй, ребята, — здоровается Зевс. — Как дела?
— Куда собрались? — тут же добавляет Арес. — Презервативы нужны?
Я разеваю рот. А Хэ-Рин смеётся, будто сама мысль о том, что между нами может происходить что-то подобное, совершенно нелепа.
Нис показывает на неё пальцем и смотрит на меня.
— Не очень хороший знак, сразу говорю.
— Хватит уже со своими пошлостями, — одёргивает его Зевс. Потом прищуривается, изучая меня и мою подругу так, словно судья перед вынесением приговора. — Что вы задумали? Хэ-Рин, останешься у нас на ужин?
— Ты неправильно произнёс. Нужно Хэ… — начинаю я.
Хэ-Рин останавливает меня, схватив за предплечье.
— С удовольствием, спасибо!
Я знаю, что мои братья-занозы ещё не закончили, поэтому мягко подталкиваю её в сторону коридора.
— Почему бы тебе не пойти первой? Я тут кое с чем разберусь и догоню.
Арес и Дионис одновременно поднимают руки и провожают её двумя одинаково ехидными улыбочками. Она не обращает внимания: давно их знает и настолько воспринимает меня исключительно как друга, что, думаю, даже не улавливает половину их намёков на нас двоих.
Когда мы остаёмся одни, первым в атаку идёт Арес.
— Да поцелуй ты её уже взасос, и покончим с этим раз и навсегда.
— Как всегда, сама утончённость, — бормочет Зевс.
— А я с ним согласен, — добавляет Нис.
— Тебя никто не спрашивал, — отрезаю я. — Вообще-то никто никого ни о чём не спрашивал. Хватит!
Арес уже снова открывает рот, но его отвлекает Гера. Сначала я слышу, как она тепло здоровается с Хэ-Рин, а потом появляется у подножия лестницы. Волосы у неё уложены волнами, она даже накрасилась, а одежду, похоже, подбирала тщательнее обычного.
— Куда идёшь? — тут же допытывается Зевс.
Гера поправляет сумочку на плече.
— Прогуляться.
— С кем?
— С подругой.
— Её зовут Дилан, у неё ореховые глаза и самая милая улыбка на всём белом свете, — декламирует Нис, изображая женский голос.
Гера распахивает глаза.
— Ты читал мой дневник?! — визжит она.
Она уже бросается на него, сжав руки в кулаки. Нис запрыгивает на стул и начинает носиться по кухне, прячась за Зевсом, который раскидывает руки и прикрывает его собой.
— Это личное! — продолжает она, пытаясь до него добраться. — Ты не имеешь права рыться в моих вещах, это не твоё дело! Как ты вообще посмел? Боже, Нис, клянусь, я тебя…
Зевс ищет взглядом меня и Ареса.
— Вы двое не хотите помочь?
— Нет, неохота… — отвечает Арес.
Я сглатываю.
— А я занят.
Когда Гера на кого-то злится, лучше не вмешиваться. Она самый добрый человек на свете, но способна превратиться в настоящего демона.
— Как бы там ни было, — Зевс оттесняет нашу сестру подальше, — одна с парнем ты не пойдёшь. Я буду держаться на расстоянии и прослежу, чтобы всё было в порядке.
Это мгновенно отвлекает её от вторжения Ниса в личную жизнь.
— Что? Даже не мечтай. Мне не нужна нянька. И я не хочу, чтобы ты ходил за мной и шпионил!
Он скрещивает руки на груди и смотрит на неё сверху вниз. Зевс старше всех нас, хотя и ненамного, но, когда мамы с папой нет, сам берёт на себя роль родителя. Они его об этом никогда не просили — ему это просто свойственно. Арес говорит, что он всего лишь долбаный помешанный на контроле зануда, а Нис «полностью подписывается». По-моему, Зевс просто заботливый.
— О да, Лиззи. Ты меня не переубедишь. Вот увидишь, ты даже не заметишь, что я рядом.
— Зевс, ну пожалуйста! Дилан хороший человек.
— Парни в таком возрасте думают только об одном.
— Это правда, — соглашается Арес, жуя бутерброд с открытым ртом. — О сексе. Я знаю, потому что сам думаю об этом каждый день, каждую секунду, каждое мгновение…
Зевс поднимает руку.
— Всё, хватит. Мы поняли.
— Неправда, — вмешиваюсь я. — Я думаю и о других вещах.
Все поворачиваются и молча смотрят на меня.
Нис вздыхает.
— Мы знаем, Поси. Ты живёшь в своём мире рыб и водорослей.
— А вот Дилан наверняка нет, — снова идёт в наступление Зевс, теперь уже преследуя Геру, направляющуюся к входной двери. — Поэтому я иду с тобой. Нравится тебе это или нет. А если попробуешь сбежать — позвоню папе.
— Ты невыносимый, клянусь. Ну разве можно…
Её голос обрывается хлопком входной двери: они оба уже снаружи.
Арес и Нис хихикают как дети. Но отвлеклись они ненадолго: драма с Герой закончилась, и теперь их внимание снова переключается на меня и Хэ-Рин. Чёрт.
— Итак, возвращаясь к… — начинает Арес.
— Нет. Оставьте меня в покое.
Я сбегаю прежде, чем они успевают добавить хоть слово. Взлетаю по лестнице почти через три ступеньки и спотыкаюсь, как назло, прямо на последней.
Хэ-Рин уже в моей ванной и раскладывает всё, что понадобится нам для окрашивания волос.
Её телефон лежит на раковине и играет её любимую песню Backstreet Boys. Она двигается в такт и время от времени подпевает, пока готовит осветляющий состав и размешивает его в маленькой миске. А моя голубая краска, похоже, уже готова.
Я прислоняюсь к дверному косяку и несколько секунд наблюдаю за её маленьким представлением.
— Ты бы предпочёл попробовать на вкус крем-краску или покрасить в голубой ещё и брови?
Она застаёт меня врасплох.
Сердце будто проваливается куда-то в груди. Она заметила, что я за ней наблюдал? Если да, её это совершенно не волнует. Она продолжает заниматься своим делом, даже не удостоив меня взглядом.
— Ну? Мне опять самой выбирать за тебя?
Если честно, все эти годы почти всегда так и было. Хэ-Рин задавала мне очередной абсурдный вопрос, я не мог решить, что ответить, и тогда она выбирала вместо меня. Самое смешное — она всегда выбирала именно то, что, как я в глубине души понимал, выбрал бы и сам.
Сегодня происходит то же самое.
— Ладно, красим брови. В конце концов, они должны подходить к волосам, правда?
Я сажусь на закрытую крышку унитаза, смирившись со своей судьбой.
— Знаешь что? Можно ещё покрасить в голубой волосы под мышками.
Поднимаю руку и разглядываю густые светлые волосы.
— Да. Мне нравится эта идея.
Хэ-Рин смеётся и берёт первую из двух кисточек для окрашивания, которые мы купили.
— Хорошо. Начинаем.
У нас нет никакого опыта, но Хэ-Рин старается изо всех сил. Она разделяет мои волосы на несколько секций и наносит краску с таким сосредоточенным выражением лица, что я убеждаю себя: результат будет идеальным. Она касается меня осторожно; иногда кладёт свободную руку мне на плечо, пока другой кисточкой промазывает волосы. Иногда проводит ладонью по волосам, просто чтобы равномерно распределить краску.
И впервые её прикосновения ощущаются вот так.
Впервые её руки на мне заставляют меня с трудом сглатывать и чувствовать какое-то странное волнение в животе.
К волнению в животе мне не привыкать. Такое бывает, когда я ем слишком много молочного или смешиваю какую-нибудь странную еду, вроде хот-догов со сливками.
— Не двигайся, теперь брови, — шепчет она.
Хэ-Рин обхватывает меня рукой за шею, заставляя запрокинуть голову. Она возвышается надо мной и наклоняется ближе, внимательно разглядывая моё лицо. Потом собирает остатки краски и указательным пальцем размазывает её по моим бровям.
Она так близко, что кончик её носа почти касается моего.
Я вздрагиваю, и не думаю, что она этого не заметила.
Но она выглядит совершенно невозмутимой, безразличной, будто в происходящем нет ничего необычного.
Что со мной?
Я задерживаю взгляд на её губах в форме сердечка — и внутри снова всё проваливается. Это гораздо хуже, чем когда я объедаюсь моцареллой. Да. С Хэ-Рин… дело точно не в лактозе. Почему я так себя чувствую?
Может быть, я просто никогда не был настолько близко к девушке. Она единственное существо женского пола, которого я знаю за пределами своей семьи. Я не хочу испортить нашу дружбу только из-за своего любопытства.
Мне нужно успокоиться.
Я прочищаю горло, и мы меняемся местами. Я поворачиваюсь к ней спиной, делаю несколько глубоких вдохов, а когда снова подхожу к ней, то уже становлюсь прежним Поси. Сначала мы осветляем её волосы, потом я наношу краску.
Краска летит во все стороны: за пределами воды я полный неумеха. Будто моё тело создано для жизни в океане, а на суше теряет всякую способность приспосабливаться.
Мы отмываем всё как можем, а потом встаём рядом перед большим зеркалом над раковиной.
У неё голова тёмно-синяя.
У меня — голубая. Хотя нет, скорее бирюзовая.
Несколько минут мы молча и предельно серьёзно разглядываем себя. А потом одновременно взрываемся смехом.
— Твоя мама и бабушка запретят тебе со мной видеться.
— А Тейя скажет, что мы выглядим потрясающе.
— Правда, моя мама именно такая.
— Гиперион и Зевс нас отругают, — продолжает она.
— А Арес будет над нами издеваться.
— А Нис, как обычно, сделает скучающее лицо.
— Я даже почти жду этого с нетерпением.
Мы внимательно рассматриваем друг друга в зеркале.
— Тебе нравится? — спрашиваю я.
— Очень. А тебе?
— Мне тоже. Тебе идёт.
Она улыбается.
— Я вообще-то про твои волосы. Тебе твои нравятся?
Я чувствую, как лицо вспыхивает.
— А. Точно. Какой я тупой…
— Эй, мы не говорим это слово, помнишь?
Я встряхиваю волосами. От них пахнет краской и какой-то химией. И почему-то мне это нравится.
— Я их обожаю. Думаю, больше никогда в жизни не сменю цвет. Буду красить волосы в бирюзовый всегда.
— Всегда?
Я встречаю её тёмные глаза в зеркальном отражении.
— Да. Всегда. А что я такого сказал?
— Ничего. Просто «всегда» звучит слишком уж сильно. Рано или поздно тебе надоест.
— Мне никогда не надоест этот цвет, — бормочу я.
— А я?
Её вопрос застаёт меня врасплох.
— А почему ты должна мне надоесть? Ты моя лучшая подруга.
— Навсегда?
Я с трудом сглатываю. Мне хочется, чтобы между нами было это «навсегда», но я уже не уверен, что хочу, чтобы всё оставалось так же, как было до сих пор.
Я вымученно улыбаюсь.
— Навсегда.
Она кивает, снова надевая на себя тот самый суровый вид, который отличал её с первой секунды нашего знакомства.
— Отлично. А теперь пойдём вниз и посчитаем, сколько шуточек про нас отпустит Арес.