ТОТ, КТО СОТРЯСАЕТ ЗЕМЛЮ
Один из важнейших эпитетов Посейдона — «Ἐννοσίγαιος» («энносигайос»), то есть «тот, кто сотрясает землю». Для греков не существовало чёткого разделения между землетрясениями, цунами и морскими бурями: всё это было проявлениями одного и того же бога. Когда земля дрожала или море внезапно вздымалось, для них это означало, что Посейдон ударил своим трезубцем о землю.
Посейдон
Лицо Ареса появляется на экране после семи гудков. И трёх звонков подряд, на которые он не ответил.
— Наконец-то! Ты где, чёрт возьми, пропадал? — взрывается Зевс, держащий телефон. — Я уже волноваться начал.
Хэ-Рин машет Аресу рукой.
У него растрёпанные волосы, лицо покрыто красными пятнами, дыхание сбито.
— Я трахался, — тяжело дышит он. — Уже и сексом нельзя заняться, чтобы вы сразу не решили, что случилось самое худшее?
Зевс вздыхает.
— Ну знаешь, у нас есть брат, который сбежал с деньгами наших родителей, и мы понятия не имеем, где он. Нормально, что мы переживаем.
Диониса нет уже столько времени, что я перестал считать. Единственное, что помню: он оставил нам короткую записку с извинениями, а Тейе и Гипериону пришло уведомление о подозрительной операции на банковском счёте. После этого он словно растворился.
Будто никогда и не существовал. Настолько, что иногда я спрашиваю себя, действительно ли вообще его знал, правда ли он когда-то был моим братом или я просто придумал его присутствие в своей жизни.
Мы так и не перестали пытаться его найти, включая наших родителей, но теперь это кажется почти невыполнимой миссией. Мы с Аресом уже смирились с тем, что Нис не позволит себя найти, если сам этого не захочет, но Зевс и Гера упрямее всех.
Мы продолжили жить. Учились, ходили на занятия, устраивали свои тайные игры в кампусе Стэнфорда, наказывали некоторых студентов, которые это заслужили, сдавали экзамены и теперь начали второй курс.
То же самое делал Арес в Йеле, под именем Перси Хейл. С самого первого дня там он сблизился с Ньютом Коэном, братом Хейвен, чтобы завоевать его доверие и через него проще добраться до неё. Гера тоже находится там, но пока держится в стороне.
— Итак, рассказывай новости, — продолжает Зевс.
Арес поворачивается, глядя на что-то за пределами камеры.
— Блондинка, четвёртый размер груди, симпатичная задница. Кончила три…
— Я не про твою трахалку! — перебивает его Зевс, проводя ладонями по лицу. — Про Хейвен и остальных Лайвли!
Я изо всех сил стараюсь не смеяться.
Арес показывает на меня пальцем.
— Я по тебе скучаю, Поси, знаешь? Ты мой любимый брат.
— Арес, — одёргивает его Зевс своим обычным властным тоном.
Тот встаёт. Судя по тому, что камера захватывает его голую грудь, он всё ещё совершенно голый.
— Эй, девушка? Как тебя зовут?
— Господи, — шепчет Зевс.
— Холли, — отвечает она.
— Холли, отлично. Одевайся и уходи. У меня дела.
— Арес! — одновременно кричат Хэ-Рин и Зевс.
Он поворачивается к экрану с распахнутыми глазами.
— Что? Вы сами сказали сосредоточиться на важных вещах.
— Да, но не обращаться вот так с бедной девушкой, — уточняет Зевс.
Я откидываюсь на спинку дивана, заранее предвкушая представление, которое начнётся буквально через несколько секунд. Мы забились в мою комнату, потому что это единственное место, где можем побыть одни, без соседей, которым совершенно не обязательно знать об Олимпе, смертельных играх, дядях с лабиринтами, куда они бросают детей…
А ещё я живу один потому, что раньше делил комнату с Дионисом.
Поначалу было тяжело. Тяжело потому, что Гера плакала и ей нужен был кто-то эмоционально крепче неё, чтобы утешать. Тяжело потому, что Зевс замкнулся и не говорил о своих чувствах. Тяжело потому, что Арес, наоборот, чувствовал себя преданным и выплёскивал всё через злость. Оставался только я — всегда весёлый и невинный. Мне самому было паршиво, но я всё равно утешал Геру, успокаивал Ареса и учился жить рядом с молчанием Зевса.
А то, что нас ещё и разбросало по разным местам, ситуацию совсем не облегчило. Мне повезло, что рядом была Хэ-Рин. В какой-то момент пришлось рассказать ей обо всём, что скрывается за внешне нормальной жизнью моей семьи; я боялся её напугать, но она всё поняла и настояла, что теперь это и её борьба тоже. Мои братья и сестра это оценили: кто-то с некоторыми оговорками, как Зевс, а кто-то с особым энтузиазмом. Разумеется, Арес. Более того, он даже решил вдохновиться детской игрой Хэ-Рин для собственной — «Меньшее зло». И, опять же, разумеется, последствия в ней куда хуже, чем простая горсть песка во рту.
— Ты просто мудак! — орёт сейчас Холли. — Я уже вообще ничего не жду от мужчин, но ты худший из всех, кого я встречала!
— Холли, давай, мы можем поговорить…
Она его перебивает:
— Хорошо. Давай поговорим. Я слушаю.
Арес чешет затылок.
— Ну… это была просто фраза. Так говорят. Ты должна была ответить, что не хочешь это обсуждать, и уйти.
Зевс откидывает голову на стену, и раздаётся глухой стук.
— Идиот.
Следующие несколько минут Холли осыпает Ареса оскорблениями, после чего в комнате, где бы он там ни находился, наконец наступает тишина. Он даже успевает натянуть футболку и возвращается к нам.
Театрально распахивает глаза.
— Немного переборщила, да?
— Давай вернёмся к Хейвен, если ты не против, — одёргивает его Хэ-Рин. — А потом мы с тобой, Тейей и Герой отдельно поговорим о том, как ты обращаешься с женщинами.
Арес фыркает как ребёнок.
— Нет, только не мама…
— Итак, есть новости? — спрашивает Зевс.
— Скажем так, Хейвен Коэн в очередной раз подтверждает, что она… своеобразная. Она сделала невозможное, чтобы попасть на игры Лайвли в качестве зрителя, а потом ещё и из кожи вон лезла, чтобы её пригласили участвовать в одной из них. Слишком любопытная, Афина её терпеть не может, а Хайдес совершенно очевидно хочет её трахнуть.
— А теперь что-нибудь более полезное? — настаивает Хэ-Рин.
Он задумывается.
— Даже не знаю. Хейвен участвовала в игре Афины, и ей пришлось выйти на боксёрский поединок против Хайдеса, который жульничал, чтобы ей помочь. Что будет дальше — понятия не имею. Думаю, всё покатится к чертям, вот и всё, но от Ньюта мне пока ничего не приходило.
— Кронос? Рея? — спрашиваю я.
Он качает головой.
— Насколько я знаю, пока ни на что не заявляли права. Что странно, потому что папа нам всю голову прожужжал, что Кронос сделает всё возможное, чтобы вернуть Хейвен…
— Полагаю, остаётся только ждать, — бормочет Зевс, поглаживая отрастающую бороду. — Как только что-нибудь узнаешь, сразу звонишь нам. Ясно?
— Есть, сэр.
Он отдаёт честь.
Я забираю телефон, понимая, что серьёзная часть разговора закончилась и теперь можно немного посплетничать с братом, внедрённым в Йель.
— А в остальном? Что расскажешь?
— Даже не знаю… Лиам всё тот же ходячий социальный эксперимент.
О, я обожаю истории про Лиама. Это моя любимая часть наших звонков. Я знаю об этом парне всё, хотя никогда его не встречал. И уверен: если когда-нибудь встретимся, мы сможем стать лучшими друзьями. Я чувствую в нём родственную душу, хотя Арес называет его «занозой в заднице».
— Он всё ещё пишет стихи Афине.
— До сих пор? Но почему ему никто не скажет, что она лесбиянка? — восклицаю я. Мне его даже немного жаль.
Арес закатывает глаза.
— Пос, он единственный во всём Йеле, кто этого не знает. Это уже патология. Думаю, даже если мы ему скажем, ничего не изменится, а мне всё равно придётся слушать его ужасные стихи.
— Ты бы хоть немного его поддерживал, — отчитываю я. — Лиам вроде неплохого человека.
— О, он и не плохой. Перси обращается с ним прекрасно. По крайней мере старается, используя весь свой актёрский талант. А вот Арес… Арес хочет ему врезать.
— Не могу дождаться знакомства! — говорю я, игнорируя его непрошеную оценку.
Хэ-Рин смотрит на меня и улыбается.
— Эй, Хэ-Рин, а ты как? Бросила того придурка, у которого мозг в члене? — спрашивает Арес.
Даже слишком мягко выразился.
Хотя он и не назвал его имени — его тупейшего, нелепейшего имени, — моё тело всё равно реагирует. Будто он прямо сейчас стоит передо мной и изменяет моей лучшей подруге. Руки сами сжимаются в кулаки у бёдер, пока Хэ-Рин отвечает, что да, всё кончено.
А потом кладёт ладонь на мою.
От прикосновения её мягкой, тёплой кожи мои пальцы тут же разжимаются, а тело расслабляется.
Я до сих пор помню тот день, когда Хэ-Рин пришла ко мне и плакала, потому что Донни изменил ей с тремя разными девушками. Помню, как оставил её ночевать у себя после нескольких часов, проведённых за тем, что я утешал её, гладил по волосам и вытирал слёзы.
Это был один из лучших вечеров в моей жизни, один из лучших, что мы провели вместе за всё время нашего знакомства. Звучит почти жестоко, но я могу объяснить почему, и всё не так плохо, как кажется. В ту ночь, когда у Хэ-Рин наконец закончились слёзы, мы выехали из кампуса и отправились на Линда-Мар-Бич.
Несмотря на нагрузку в колледже, мы никогда не бросали сёрфинг. Мы не слишком отдалились от своих любимых пляжей и в менее загруженные периоды всё ещё тренируемся и вместе ловим волны.
В ту ночь мы выбрали участок с более спокойной и покладистой водой, подходящий даже начинающим сёрферам. Вообще-то мы приехали туда не кататься; заниматься сёрфингом ночью, когда вокруг темно и невозможно следить за волнами, довольно опасно.
Мы зашли в воду с досками и просто остались там, покачиваясь на поверхности. Океан был почти гладким, а луна в небе отбрасывала серебристое сияние на тёмную воду. Мы поговорили о таком количестве совершенно разных вещей, что я не думаю, будто в мире существует ещё хоть один человек, способный выдерживать гиперактивность моего мозга так, как Хэ-Рин. Никто не делает это с той же лёгкостью.
После той ночи я больше ни разу не видел, чтобы она плакала из-за Донни. Она не дала ему второго шанса, как бы он ни умолял. Она пошла дальше, и свет, который этот идиот в ней погасил, снова засиял — ярче прежнего.
Иногда мне хочется спросить её о той выпускной ночи на пляже. Какой вариант она тогда выбрала, загнанная в угол собственной игрой.
Тот ответ, которого я не услышал.
Но если есть вещь, которая совсем не изменилась, так это то, что я всё ещё маленький трус.
После ещё нескольких бесполезных разговоров мы прощаемся с Аресом, а остаток дня мы с Хэ-Рин решаем посвятить сёрфингу. Сегодня выбираем Рокавей-Бич, хотя он и вообще всегда был нашим любимым. Он находится всего в нескольких минутах от Линда-Мар, и его преимущество не только в том, что здесь меньше людей, но и в более стабильных волнах, которые гораздо лучше подходят опытным, привычным к ним сёрферам.
Два часа спустя мы сидим на досках — мокрые насквозь и тяжело дышим после пойманных волн. Я слишком вымотан, чтобы продолжать, а вот Хэ-Рин замечает ещё одну и бросается за ней. Я остаюсь смотреть на неё в благоговейной тишине. Иногда, когда вижу её в деле, вообще не могу сосредоточиться на технике или исполнении. Вместо этого взгляд задерживается на изгибах её тела: тонкой талии и широких бёдрах, обтянутых гидрокостюмом. На длинных ногах с крепкими мышцами. На изгибе груди.
Иногда я думаю, что никогда не буду ни с одной девушкой, потому что ни одна девушка не похожа на Хэ-Рин. В другие дни убеждаю себя, что никогда этого не узнаю, если не заставлю себя познакомиться с кем-нибудь ещё. А бывают ночи, когда я представляю её обнажённое тело, а на следующее утро не могу даже посмотреть ей в лицо.
Я боюсь разрушить самую прекрасную дружбу в своей жизни. Почти уверен, что именно это и сделаю и что она вообще не разделяет моих чувств. Но в то же время я не способен двигаться дальше, не могу больше двух равнодушных секунд смотреть ни на одну другую девушку. А от одной мысли, что однажды Хэ-Рин придёт ко мне знакомить со своим новым парнем, у меня начинают дрожать руки.
Я пытаюсь расслабиться, когда вижу, как она возвращается ко мне, энергично гребя руками и улыбаясь во все тридцать два зуба.
— Ты видел меня? Видел, как я поймала волну? Она была довольно высокая, да? Я хорошо справилась? Может, я немного замешкалась, когда вставала, и не сразу поймала равновесие, но ведь не упала. В общем, отличный результат, правда?
Она тараторит без остановки, а внутри меня поднимается такая нежность, что словно обволакивает сердце.
— Ты отлично справилась. Правда.
Она подплывает ко мне, садится на доску и смотрит прямо на меня.
— Знаешь, я познакомилась с одной девушкой на моём инженерном курсе. Очень симпатичная, длинные каштановые волосы, зелёные глаза, ужасно добрая и смешная.
Я хмурюсь.
— Эм. Ты сейчас совершаешь передо мной каминг-аут?
— Нет, Поси, я предлагаю её тебе!
Чёрт.
— Мне?
— Мы уже несколько недель сидим рядом, и я достаточно долго с ней общалась и наблюдала за ней, чтобы вынести свой вердикт: она идеально тебе подходит.
— Идеально мне подходит, — повторяю я неуверенно, почти зло, и даже мне самому этот тон режет слух.
Хэ-Рин колеблется.
— Ну да. Скажем так, твоя лучшая подруга её одобряет.
— Здорово, — бросаю я и снова перевожу взгляд на волны.
Один парень ловит волну, но стойка у него неправильная — это легко заметить. Через несколько секунд он падает, взметнув воду на несколько метров. Я считаю до пяти, потом вижу, как он выныривает, и расслабляюсь.
— Ты не хочешь с ней познакомиться? — не сдаётся она.
— Нет.
— Ладно, а почему ты разговариваешь со мной таким тоном? Мне не нравится.
Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, не отрывая взгляда от парня, который только что упал.
— Ты со школы так делаешь, Хэ-Рин, — шепчу я.
Она наклоняется ко мне ухом.
— Что делаю?
— Ищешь мне девушку! — взрываюсь я.
Словно сама природа решила встать на мою сторону, небо разрывает гром — настолько сильный, что перекрывает рёв волн. Я проверял прогноз: ещё четыре часа назад никакой грозы не ожидалось.
Капля воды ударяет меня по щеке. Нам хватает одного короткого взгляда, чтобы начать двигаться к берегу и выбираться из океана, пока гроза не превратила нас в своих пленников.
Но Хэ-Рин не сдаётся и продолжает разговор:
— И искать тебе девушку — это плохо потому что?..
— Потому что я тебя об этом никогда не просил, — огрызаюсь я. Голос дрожит от злости так сильно, что мне приходится остановиться и вдохнуть. — Я никогда не просил тебя искать мне девушку. Мне это неинтересно, ясно?
Я слишком груб.
Боль, появившаяся на её лице и слегка спрятанная за привычной гордостью, причиняет боль и мне.
Но я всё равно не могу остановиться. Злость прокатывается по телу разрядами. Настолько, что я не могу расстегнуть лишь на лодыжке, и Хэ-Рин приходится мне помогать. Я с раздражённым звуком отпинываю доску в сторону.
— У тебя никогда не было отношений, и ты никогда не рассказывал мне ни о какой девушке. Я думала, ты слишком стесняешься сделать первый шаг или на тебя до сих пор влияет то, как жестоко с тобой обращались дети, когда мы были маленькими. Я просто хотела…
— Хотела помочь, я понял, спасибо. Спасибо, Хэ-Рин, но в этом нет необходимости. Никогда не было и никогда не будет.
С каждым словом мой голос становится всё громче.
В небе раздаётся ещё один раскат грома.
— Почему ты так сильно злишься? — снова спрашивает она, теперь мягко. — Есть что-то, о чём ты не решаешься мне сказать? Может, ты…
Я смеряю её взглядом.
— Может, я что?
— Может, ты гей и пока не решаешься сделать каминг-аут передо мной.
Если бы я не был настолько зол, то рассмеялся бы.
Вместо этого только фыркаю.
— Я не гей, Хэ-Рин. Мне нравятся женщины.
— Тогда почему ты так разозлился?
Дождь начинает лить всё сильнее, и мы остаёмся единственными на пляже, кто всё ещё сидит у самого моря, пока остальные сёрферы вокруг бегут искать укрытие.
— Ты же знаешь, мне можно рассказать всё.
Знаю.
Но не могу.
Правда не могу.
Только не в этот раз.
Я провожу рукой по мокрым волосам.
— Хэ-Рин. Пожалуйста, давай пойдём к машине и вернёмся в Стэнфорд.
— Поси.
Не заставляй меня разрушить нашу дружбу.
Не заставляй меня разрушить нашу дружбу, пожалуйста.
Но она идёт вперёд — гордая, с высоко поднятой головой, как всегда. И пригвождает меня к месту своими тёмными глазами, в которых искрится решимость получить то, за что она сейчас борется: правду, вырванную из моего рта.
И сколько бы я ни пытался выглядеть отстранённым, внутри я умираю от страха. Я до ужаса боюсь всё разрушить и потом страдать как собака.
— Посейдон.
— Хэ-Рин, хватит. Ты правда начинаешь действовать мне на нервы.
— Говори, чёрт возьми! Скажи мне правду!
— У меня нет никакой…
— Почему тебя это так бесит? Почему ты не…
— Я не хочу, чтобы ты искала мне девушку, потому что мне неинтересна ни одна девушка и никогда не будет интересна! Ясно?
— Почему это ни одна девушка не должна тебя заинтересовать? — кричит она.
— Потому что ни одна девушка никогда не будет такой, как ты! — ору я ещё громче.
За её спиной молния вспарывает небо.
Хэ-Рин под проливным дождём резко замирает, слегка округлив глаза. Рот приоткрывается от изумления, и никогда прежде мне так сильно не хотелось её поцеловать.
Несколько секунд она лишь открывает и закрывает рот, прежде чем наконец заговорить.
— Что ты сказал?
— Мне неинтересна ни одна девушка, потому что ни одна девушка — не ты, Хэ-Рин, — шепчу я, и она слышит меня несмотря на гром и шум дождя. — Правда в том, что в моём мире есть только ты. Все остальные… могут поискать себе другое место, потому что всё пространство, которое у меня есть, я всегда буду оставлять тебе.
Произнести эти чувства вслух — всё равно что оказаться в воде. Как когда я плыву. Как когда стою на доске, а волна скользит подо мной и позволяет мне мчаться вместе с ней.
Это свобода.
Самая чистая и сильная.
А потом приходит страх. Та трусость, к которой я, кажется, приговорён всю жизнь. Страх, что она рассмеётся, как всегда, смеялась, когда кто-нибудь шутил о нас двоих, о том, что между нами может быть что-то большее, чем дружба.
Безумный ужас от мысли, что я только что её потерял.
Я не могу потерять лучшую подругу, которая у меня когда-либо была. Девочку, которая защищала меня от всех, смеялась вместе со мной над глупостями, которые я вытворял, сам того не замечая, объясняла вещи, которых я не понимал, и никогда не спрашивала, как вообще можно этого не понимать. Девчонку, которая ходила со мной на занятия сёрфингом, с которой мы делили смех и разговоры в наших комнатах и самые прекрасные, наполненные словами молчания, пока ждали волны на пляже.
Я не могу потерять одного из тех немногих людей, рядом с которыми я никогда не чувствовал себя неправильным.
— Скажи хоть что-нибудь, умоляю, — шепчу я.
Её глаза затуманены слезами, и я, кажется, умру прямо сейчас, если не узнаю, почему она плачет.
— Знаешь, почему я всё время пыталась знакомить тебя с девушками?
— Потому что я тебе не нравлюсь и тебе меня жалко? — шучу я.
Мне удаётся вырвать у неё слабую улыбку.
— Нет, Поси. Потому что ты никогда не рассказывал мне ни о ком и я понятия не имела, какие девушки тебе вообще нравятся. Я хотела понять, какой у тебя тип, чтобы раз и навсегда выяснить, похожа ли я на него хотя бы немного. Могла ли я заинтересовать тебя — и характером, и внешностью.
Я остаюсь с открытым ртом.
— Не может быть.
Она кивает и прикусывает губу, сдерживая более широкую улыбку.
— Тот вопрос, который ты задал мне на выпускной вечеринке… Я ответила, что предпочла бы поцеловать тебя. Но ты ничего не сказал, и я расстроилась. Решила, что ты просто шутишь, что это были провокации пьяного лучшего друга, которого задело, что я застряла в неправильных отношениях.
— Хэ-Рин…
Её имя вырывается почти стоном, в котором одновременно столько боли и любви.
Одним широким шагом я оказываюсь рядом, сокращая расстояние между нашими телами. В одно мгновение прижимаюсь к ней и обхватываю её лицо ладонями. Прижимаюсь лбом к её лбу и закрываю глаза.
— Я ничего не ответил, потому что не расслышал тебя, клянусь. И слишком боялся попросить повторить. Боялся услышать отказ.
Я дышу как сумасшедший.
Что, чёрт возьми, эта девушка со мной сделала?
— Я бы всегда выбрала тебя. При любых обстоятельствах.
Наше дыхание смешивается. Я чувствую её тёплый воздух на коже и зов этих маленьких полных губ. Я схожу с ума от желания прикоснуться к ним, прижать её тело к своему и убедиться, что больше никто никогда не сможет её у меня забрать.
— Знаешь, какой у меня тип, Хэ-Рин?
Она проводит кончиком языка по губам.
— Ты не можешь рассказать после того, как поцелуешь меня?
Я тихо смеюсь ей в ухо.
— Нет. Хочу сказать сейчас. Прямо посреди грозы.
Она фыркает, улыбаясь.
— Ладно. Какой у тебя тип?
— Упрямая. Решительная, если что-то выбрала. Помешанная на ужасной игре, в которой страдаю всегда только я. Морщит нос при каждом моём крошечном проявлении нежности, потому что ужасно смущается. Великолепно сёрфит. Смешная и намного умнее меня. Может быть, с чёрными, идеально прямыми волосами, которые она терпеть не может, а я считаю прекрасными. И с двумя тёмными миндалевидными глазами, такими нежными, что в них влюбился бы кто угодно.
— Поси… — шепчет она.
Запрокидывает голову, приоткрывает губы и без слов умоляет меня её поцеловать.
— Я тебя поцелую, Хэ-Рин. Поцелую, клянусь. Можешь не сомневаться, что…
Звонок моего телефона заставляет нас обоих вздрогнуть.
Я вообще не из тех, кто ругается матом, но сейчас само собой вырывается:
— Блядь.
— Ответь. Вдруг это важно.
Мне требуется вся сила, которая есть в теле, чтобы от неё оторваться. Я ждал так долго, что необходимость ждать ещё хотя бы минуту причиняет почти физическую боль — совсем не похожую на всё, что мне когда-либо приходилось терпеть.
Зевс звонил мне дважды.
— Ты где? — спрашивает он.
Тон не сулит ничего хорошего.
— Я…
— Неважно. Где бы ты ни был, возвращайся в Стэнфорд. Тебе нужно собрать вещи. Мы уезжаем.
— Что?
Хэ-Рин грызёт ноготь указательного пальца.
— Что? — шепчет она в ответ.
— У нас проблемы. Хейвен отправляется в Грецию, чтобы встретиться с Хайдесом. Кронос получит её целиком в свои руки, это очевидная ловушка. Мы тоже должны ехать. Немедленно.
Ехать куда?
В Йель, на другой конец Соединённых Штатов?
Или в Грецию?
Тяжесть того, что означает эта новость, разбивает идеальный пузырь, который нам наконец удалось создать спустя столько лет. Мой мозг мечется между семьёй и любовью к Хэ-Рин, но я должен поставить братьев и сестру на первое место.
Мы несёмся как сумасшедшие, насколько позволяют доски, пока не добираемся до машины. Я не превышаю скорость только потому, что она рядом со мной.
Следующие часы проходят как галлюцинация. Будто я застрял в кошмаре, где все мои движения замедлены и я не понимаю, где вообще нахожусь. Я собираю чемодан и коротко объясняю Хэ-Рин, что произошло. Она спрашивает, куда мне надо ехать, и я отвечаю, что понятия не имею. Говорит, что хочет поехать со мной, а я кричу, что нет, об этом не может быть и речи, потому что я не собираюсь подвергать её опасности.
Когда Зевс заходит ко мне в комнату, лицо у него самое холодное из всех, что я когда-либо видел.
— Пожалуйста, объясни мне, куда вы едете и что собираетесь делать, — умоляет его Хэ-Рин. — Я не могу просто смотреть, как вы уезжаете, не зная, будете ли вы в безопасности.
— Не переживай.
У него хватает самообладания её успокоить.
У него всегда хватает.
— Мы едем в Нью-Хейвен, а потом, возможно, отправимся в Грецию. Пока всё очень запутанно, но Тейя и Гиперион уже летят первым рейсом.
— Я еду с вами.
Мы с Зевсом одновременно восклицаем:
— Нет!
— Почему нет?
Я закрываю чемодан, ставлю его вертикально, потом хватаю куртку и надеваю.
— Мы не станем подвергать тебя опасности. Ты должна остаться здесь и продолжать свою спокойную жизнь в Стэнфорде.
Хэ-Рин смотрит на меня так, будто я ударил её ножом.
— Я не смогу спокойно жить дальше, если вы…
Зевс встаёт, между нами, поворачиваясь ко мне спиной. Кладёт руки Хэ-Рин на плечи и наклоняется к ней.
— Мы тебя любим, ты уже стала частью нашей семьи, и в этом нет никаких сомнений. Ты имеешь полное право переживать, но нет никакого смысла подвергать тебя тем опасностям, с которыми нам приходится сталкиваться.
— Зевс, пожалуйста…
— Я знаю. Но ты не можешь поехать.
По её щеке скользит слеза, и мне приходится опустить голову, чтобы не видеть её и самому не разреветься вместе с ней.
— Я его люблю, — шепчет она.
Тишина, опускающаяся на комнату, кажется нереальной.
Каждая мышца в моём теле замирает.
Я его люблю.
Она.
Любит.
Меня.
И мне приходится услышать это вот так — когда я уезжаю, не зная, что после этой поездки станет со мной или с моей семьёй.
Кадык Зевса дёргается, челюсть напрягается от признания, способного пошатнуть даже такого внешне отстранённого человека, как он.
— Я его защищу. Обещаю.
Хэ-Рин кивает.
— Спасибо. Только не забывай беречь и себя.
Вот поэтому эта девушка мне так сильно и нравится.
Зевс заключает её в объятия — для него это очень редкий жест. Думаю, мы с ним обнимались раза два за все десять с лишним лет, что мы братья. Единственный человек, с которым он немного охотнее проявляет нежность, — Гера; со всеми остальными он избегает физического контакта и любых привычных проявлений любви. Зевс из тех, кто показывает, что любит тебя, отчитывая или отправляясь следом, когда ты идёшь на свидание с парнем.
— Нам нужно немедленно ехать в аэропорт, — предупреждает он меня. — Даю тебе три минуты, а потом мне придётся стать тем противным братом, который силой оттащит тебя от неё.
Не добавляя больше ни слова, он забирает мой чемодан и выходит из комнаты.
Три минуты — бесконечно и жестоко мало.
Я столько всего хочу ей сказать.
Столько всего хочу сделать.
Но вместо этого просто хватаю её и крепко прижимаю к себе. Она утыкается лицом мне в грудь и полностью отдаётся моим объятиям. Её руки обвивают мою талию, она цепляется за меня так, будто от этого зависит её безопасность.
Я делаю то же самое и крепко зажмуриваюсь, чтобы не расплакаться как ребёнок.
— Одна минута! — кричит Зевс из-за двери.
Я чуть отстраняю её — только чтобы увидеть лицо.
Стираю слёзы прежде, чем они заставят сломаться и меня. За все годы нашего знакомства я видел, как Хэ-Рин плакала не раз, но никогда — из-за меня.
Именно этим я гордился больше всего: что ни разу не причинил ей боль, ни разу не стал причиной её слёз.
— Я тоже тебя люблю, Хэ-Рин, — шепчу я.
Я не целую её только потому, что у меня нет столько времени, сколько я хочу.
Нет столько времени, сколько она заслуживает.
Я представлял этот момент столько раз, втайне от всех, что теперь реальность должна не просто оправдать мои ожидания, а превзойти их.
Я хочу не торопиться с ней вообще никуда.
А вот слёзы себе всё-таки позволяю.
Только когда закрываю за собой дверь и иду по коридору.