ВОРОВКА ПОЦЕЛУЕВ
Пандора была создана Гефестом из воды и земли, а затем украшена богами всевозможными дарами. Афина облачила её в пояс и блестящие одежды, а Хариты и Пейто преподнесли ей золотые ожерелья. Наконец, Оры возложили ей на голову венки из цветов. Однако её очарование, напоминающее божественную красоту, скрывает в себе обман («dolos»): именно Зевс приказал Гермесу наделить её голосом, способным соблазнять и вводить в заблуждение, состоящим из лжи («pseudea»), обольстительных речей («haimylious logous») и хитрого нрава («epiklopon ēthos»).
Гермес
Четыре месяца спустя
Пока я иду по кампусу Йеля, вокруг стоит гробовая тишина — из тех, что нагоняют тоску и жуть. Прохладный воздух середины сентября щекочет кожу.
Меня сопровождают двое агентов ФБР, которые забрали меня из тюрьмы и погрузили в патрульный внедорожник. На всякий случай мы ехали колонной — одна машина впереди, другая сзади, на случай неприятностей.
Это двое неразговорчивых мужчин: один темнокожий с черными волосами, другой — с густой каштановой копной кудрей.
Приятного в обвинении в убийстве мало. Еще меньше удовольствия в том, чтобы провести всё лето за решеткой. И всё же я выкрутился и даже умудрился завести кучу знакомств.
Среди моих соседей по коридору был сорокалетний тип с татуировкой лица Иисуса на лбу, который толкал любые вещества. Покурив немного его травки, я два дня ловил галлюцинации и официально решил завязать с наркотой. Мой сокамерник, напротив, отзывался на кличку Лил Бонзи и предложил мне услуги своих людей, если мне вдруг понадобится кто-то для «грязной работы».
В общем, суть ясна? Из любого опыта можно извлечь выгоду.
Судя по всему, Уран пытался меня подставить. Он сдержал слово: он не хочет моей смерти, но и видеть меня на свободе тоже не горит желанием. По идее, это плохо, согласен, но я решил придерживаться позитивного подхода. В конце концов, разве это не значит, что раз уж остался только я, мы сможем найти Пандору? Зачем бы еще меня запирать?
Эта ситуация уже начинает меня раздражать и утомлять. А ведь она только началась.
Я достаю телефон из кармана сумки, висящей на плече, и быстро печатаю сообщение Тимосу.
Гермес: Я вышел из тюряги. Спасибо, что провозились всего четыре месяца.
Ответ приходит через несколько мгновений.
Тимос: Пожалуйста.
Я фыркаю.
Гермес: Это была ирония. Четыре месяца — это целая вечность.
Тимос: Мы сделали всё возможное. Ты постарайся не отсвечивать. Моя сестра тебя прикроет. Мне нужно разобраться с этим придурком Аресом.
Не отсвечивать? Он вообще помнит, с кем имеет дело?
Гермес: Кстати, как там мой Q-зен?
Тимос: Что это значит?
Гермес: Q-зен. Кузен.
Тимос: Я по горло сыт вашим дебилизмом.
Гермес: Кстати, твоя сестра — конфетка. Ты разозлишься, если я затащу её в постель?
Тимос: Гермес, я гораздо ближе, чем ты думаешь. Уверяю тебя, мне ничего не стоит дойти до тебя и врезать.
Я ухмыляюсь.
Гермес: Эта твоя гиперопека токсична. Я дарил тебе презервативы, когда ты трахал мою сестру.
Не знаю, готов ли уже Тимос говорить об Афродите в таком спокойном тоне. Я просто хочу перестать страдать и делать то, чего, я уверен, она бы для нас хотела: идти дальше, вспоминая её с улыбкой.
Увлекшись перепиской, я слишком поздно осознаю, что свернул не туда. Поднимаю голову и оглядываюсь в замешательстве. Фонарей горит мало — уже одиннадцатый час вечера, — но я мгновенно узнаю крыло Йеля, в котором оказался. То самое, где находятся все аудитории факультативных клубов.
— Что-то не так? — спрашивает один из агентов.
Я уже собираюсь повернуть назад, но как только разворачиваюсь, замечаю приоткрытую дверь, из-под которой пробивается слабый луч света.
Поднимаю указательный палец: — Секунду, мне нужно кое-что проверить.
Мой радар сплетника активируется, и любопытство не дает мне уйти. Даже несмотря на то, что больше всего на свете я хочу обнять братьев. Я устал, я всё еще немного не в себе после травматичного ареста, и у меня слишком давно не было секса. Самоудовлетворение через какое-то время становится скучным. Теперь я понимаю, почему Аполлон вечно не в духе, надо найти ему девушку.
Музыкальный класс открыт. Это небольшой, частично звукоизолированный зал с черными креслами, расставленными полукругом перед подиумом, на котором стоят пианино и другие инструменты в чехлах.
Сегодня за клавишами сидит агент Лиакос. Единственный луч света, падающий с потолка — нежное сияние, касающееся её копны диких каштановых кудрей, рассыпавшихся по спине. Она неподвижна, взгляд опущен. И она чертовски красива.
Может, дело в том, что я не видел женщин четыре месяца, но мне безумно хочется подойти к ней и трахнуть её прямо на этом пианино.
— Эй, Воровка поцелуев, ты в курсе, что на нем играют, нажимая на клавиши?
Она, к моему удивлению, не вздрагивает. Даже глаз не поднимает, будто заранее знала о моем присутствии.
— Посмотрите-ка, кто тут у нас, тюремный выкормыш. — Затем она переключает внимание на моих конвоиров: — Ребят, можете идти. Дальше я сама. Спасибо.
Оба кивают мне и исчезают.
Лиакос наблюдает за мной исподлобья, пока я приближаюсь к сцене и бросаю свой жалкий багаж на пол. Прохожу вперед, опираюсь локтями о крышку пианино и подаюсь лицом к ней.
Она не отодвигается. Выпрямляет спину, отвечает на мое любопытство решительным взглядом, а на лбу у неё пролегает маленькая морщинка. На оливковой коже — ни грамма макияжа, кажется, она сама излучает свет. Маленький идеальный нос, кошачьи, интенсивно-зеленые глаза, неровная кожа на щеках со следами постакне.
Медленно я облизываю губу.
Её парфюм щекочет ноздри. Сладкий, почти карамельный аромат. И я ловлю себя на мысли: какова на вкус её кожа? Её рот?
Мне правда нужно трахнуться.
Она слегка наклоняет голову набок и прищуривается. — Ты собираешься завязывать с этим спектаклем «героя-любовника» или планируешь продолжать в том же духе?
Я застигнут врасплох и, вероятно, даже не могу этого скрыть, потому что её полные губы расплываются в ослепительной улыбке, которая переходит в смех.
— Лайвли, тебе стоит пойти в комнату и отоспаться. Ты провел последние месяцы в тюрьме, и мы поняли, что Уран хочет убрать тебя с дороги любыми способами. Сейчас не время строить мне глазки.
Теперь я обижен. — Я не строю глазки. Я — искусный соблазнитель. Мне никто не говорит «нет».
Её ладонь появляется прямо под моим носом в ожидании рукопожатия. — Приятно познакомиться, Никто.
Я вскидываю брови. — Красивое имя. А меня зовут «Твой следующий перепих».
Она закатывает глаза, но не может сдержать смешок. Убирает руку прежде, чем я успеваю её сжать. Затем откашливается и снова концентрируется на клавишах.
Внезапно я понимаю, что что-то не так. Пора заткнуть гормоны и приказать своему члену вести себя смирно. Я подсаживаюсь к ней на банкетку перед пианино. Похлопываю её по плечу и жестом показываю, чтобы она подвинулась к левому краю и освободила мне место.
— Забудь.
— Подвинься, Лиакос.
— Твое безразмерное эго «искусного соблазнителя» сюда не влезет.
— Мой безразмерный х…
Она громко фыркает, обрывая меня на полуслове, и отодвигается. Я мгновенно пользуюсь моментом и устраиваюсь рядом. Прижимаюсь своей ногой к её и оставляю бедро вплотную — просто чтобы посмотреть на её реакцию.
Никакой реакции. Она что, совсем не чувствует ко мне влечения?
— Можно задать вопрос? — Зачем спрашивать, если ты всё равно его задашь? — Мне нравится делать вид, будто я не сую нос в чужие дела.
Её указательный палец касается клавиши — так легко, что мне кажется, будто я это вообразил.
— Тебе нравятся женщины? — спрашиваю я наконец.
Она резко оборачивается. — Это еще что за вопрос?
Я пожимаю плечами. — Не знаю. Обычно меня не хотят только лесбиянки.
Я не преувеличиваю. Кто-то может счесть меня самовлюбленным наглецом, но реальность такова: я привык нравиться всем, мне никогда не отказывали. По крайней мере, в постели. И уж точно не хочется закончить как Лиам. Который целый год бегал за девчонкой, которой вообще не интересны парни.
— Я не лесбиянка, Лайвли.
— Тогда почему…
— Я не лягу с тобой в постель только потому, что тебе скучно и у тебя воздержание. Я здесь, чтобы помочь брату с его планом «доброго самаритянина». Судя по всему, ему очень важно защитить эту семью и отомстить за всех детей.
Я морщу нос. Не знаю, что сказать. А она даже не смотрит мне в лицо, так что я не могу ослепить её своими голубыми глазами или тем самым движением языка по губам. Черт, а ведь это всегда срабатывает.
— Почему ты сидишь тут и ничего не делаешь? Могла бы хоть сыграть что-нибудь.
Девушка, которая поцеловала меня в клубе тогда, давно, говорила, что хочет изучать музыку в Йеле. Нет никаких сомнений: она и Лиакос — один и тот же человек. Но почему она не признается? И зачем устроила тот спектакль, притворяясь, будто у неё нет денег на учебу? Я плохо помню тот момент, но не забыл её теплое тело на моем и то, как она двигала языком у меня во рту.
— Я не играла уже несколько месяцев, — бормочет она. — Больше не чувствую музыку.
— В каком смысле — не чувствуешь?
— Забудь, — она отмахивается. — Не хочу об этом говорить.
— Ладно, я подожду, пока ты созреешь.
Она кивает, но, кажется, делает это только для того, чтобы я отвязался. Снова начинает касаться клавиш длинными тонкими пальцами. Я считаю до двадцати.
— Теперь готова?
Она снова заливается гармоничным смехом. — Лайвли, лучше вернемся в комнату. Тебе нужно подготовиться к завтрашнему дню. В Йеле многое изменилось.
В данный момент у меня нет ни малейшего желания беспокоиться о её последней фразе. Я только что вышел из тюрьмы. Нам нужно искать Пандору, и непонятно как, раз уж все рассчитывают на меня. Мне бы хоть капельку передышки, покоя. Разве я многого прошу?
Со вздохом я поднимаюсь на ноги, и Лиакос снова перемещается в центр обитой банкетки. Я остаюсь у неё за спиной, глядя сверху вниз. Объемные кудри скрывают почти весь обзор на клавиши, и я чувствую искушение схватить её за локон.
— По крайней мере, ты можешь назвать мне свое имя, Воровка поцелуев?
На мгновение я пугаюсь, что она ответит «нет» и приставит к моему горлу пистолет, требуя оставить её в покое. Кажется, у неё такой же тихий и мирный характер, как и у её брата…
— Лав.
Я прислушиваюсь. — Как, прости?
— Вообще-то Агапи, по-гречески. Здесь, в Йеле, я Лав Лиакос.
Я настолько ошеломлен, что не нахожу слов для ответа. — Тебя зовут «Любовь»?
— Да, наши родители назвали брата «Гневом», а меня — «Любовью». Весьма специфическая семейная традиция, у большинства из нас имена в честь чувств. Мою маму зовут «Надежда», — объясняет она.
Мне хочется её подколоть, но я боюсь, что она снова вывернет мне руку за спину. А если честно, мне нравится её имя.
— Очень мило. Лав. Лав…
Я начинаю повторять его снова и снова, катая на языке, пока оно не теряет смысл.
— Ты перестанешь или нет?
Недолго думая, я делаю шаг в сторону и обхватываю её лицо ладонью, заставляя повернуться ко мне. Наклоняю её голову так, чтобы мне было удобнее. Лав открывает рот, чтобы что-то сказать, но я склоняюсь к ней и прижимаюсь своими губами к её. Не жду ни секунды; я прокладываю путь языком и нахожу её — она не сопротивляется и поддается моему натиску. Я целую её с той же страстью, с какой, я уверен, она целовала меня несколько месяцев назад. И пока её вкус заполняет всё моё существо, любые сомнения исчезают.
Я отстраняюсь первым, но не выпускаю её лица из рук. Остановившись в нескольких миллиметрах от её рта, я выдаю довольную ухмылку.
— Ты украла у меня поцелуй в тот вечер, Любовь моя. Думала, я не заберу его обратно?
— Это была не…
— Это была ты. Я никогда не забуду такой поцелуй.
Она морщит нос, сдаваясь. — Теперь ты доволен? Оставишь меня в покое, Лайвли?
Я подмигиваю ей, поднимаясь в полный рост. — Возвращаемся в общежитие, Лав. Сможешь пойти в свою кроватку и пофантазировать обо мне.