ВСЕ ВРЕМЯ МИРА
«Среди всех форм любви наивысшей считалась филия, то есть дружба — узы, сотканные из доверия, уважения и взаимности. Это была не страсть, а присутствие; одна из самых священных связей, какие только могли возникнуть между двумя людьми».
Лав
В тот самый момент, когда я протягиваю руку к дверной ручке автомобиля, Аполлон меня останавливает. Он стоит справа от меня, прислонившись к борту машины, и смотрит сверху вниз. — За руль сяду я.
Я скептически выгибаю бровь: — Это еще с какого перепугу?
— Ты едва ходишь, у тебя перенапряжены мышцы живота, — поясняет он, мазнув по мне быстрым оценивающим взглядом. — Ты всё еще восстанавливаешься после ранения, а тренировки на полигоне, на которые ты так упорно рвешься, только усугубляют ситуацию. Тебе нужен покой.
Я на секунду теряю дар речи. А ведь он прав. С тех пор как в меня стреляли, я послушно показываюсь врачам и принимаю все назначенные лекарства, но в то же время не могу усидеть на месте — мне жизненно необходимо тренироваться в зале как можно чаще. — Со мной всё в порядке, вести машину я в состоянии, — отрезаю я.
— Не в порядке. Как только вернемся в Йель, я выдам тебе обезболивающее.
— Аполлон, — призываю я его к порядку. — Тебе нельзя за руль. Тебе придется смотреть в навигатор, чтобы сверяться с маршрутом, а вам, гражданским, категорически запрещено знать, где именно мы находимся. Это вопрос безопасности.
Он сужает глаза, и его лицо принимает угрожающее и одновременно чертовски возбуждающее выражение: — А тебе нельзя вести машину с такой болью.
Прежде чем я успеваю выдать дежурное «с какой еще болью?», его ладонь ложится мне на ребра — как раз с той стороны, куда пришелся удар. Ему хватает пары легких касаний, чтобы безошибочно нащупать точное место, где пуля разорвала плоть.
Я невольно вздрагиваю от резкой вспышки боли, которую провоцирует его в общем-то деликатное прикосновение.
Он раздраженно выдыхает: — Уран прекрасно понимает, что мы больше никогда не совершим глупость и не оставим Ареса у себя. И даже если опустить тот факт, что я никому не солью координаты нового тренировочного центра, он всё равно не станет его искать. Ему сейчас куда прикольнее забавляться с нами, как со слепыми пешками на Олимпе, чем тратить силы на поиски базы. — Он издает горький смешок. — Этот ублюдок наверняка приготовил для нас грандиозное шоу к нашему прибытию в Грецию.
Я убираю его руку и снова берусь за ручку двери, мысленно твердя себе, что не имею права уступать. Но в следующую секунду происходит то, чего я ожидала меньше всего на свете.
Аполлон сгребает меня в охапку и легко отрывает от земли, поднимая на руки, словно какую-то сказочную принцессу. Он держит меня бережно, аккуратно обходя травмированную зону, чтобы ненароком не причинить боли. — Какого черта… — протестую я.
— Было бы очень мило с твоей стороны, если бы ты хоть изредка закрывала свой прелестный ротик, будь любезна.
Уязвленная его замашками альфа-самца — пусть и сдобренными вежливостью, — я с силой бью его локтем в грудь. Аполлон застывает на полпути и шумно выталкивает воздух из легких, со стоном зашипев от боли. — Да твою же мать, Лав, больно вообще-то! Постарайся не угробить меня раньше времени, ладно? — кривится он. — Я всего лишь пытаюсь о тебе позаботиться.
Я знаю. Но проблема в том, что агент ЦРУ здесь я, и это я обязана присматривать за семейством Лайвли. Я терпеть не могу демонстрировать слабость, а уж принимать помощь от тех, кого сама должна защищать в первую очередь — и подавно.
Правой рукой Аполлон распахивает пассажирскую дверь, в то время как левой по-прежнему крепко прижимает меня к своему телу. Ни на секунду не растеряв баланс, он аккуратно опускает меня на сиденье и замирает, нависая надо мной. — Ты закончила капризничать, товарищ агент?
Я закатываю глаза, но против воли улыбаюсь. Аполлон изо всех сил закусывает губу, сдерживая ответную улыбку, и молча, без лишних слов, пристегивает меня ремнем безопасности.
Я провожаю его взглядом сквозь лобовое стекло, пока он обходит машину и устраивается на месте водителя. — ЦРУ не должно об этом узнать, — предупреждаю я.
— О чем именно они не должны узнать? О том, что агент Лиакос доставила меня в Йель в целости и сохранности, безупречно ведя машину, строго соблюдая скоростной режим и веча себя как истинный профессионал?
Я щелкаю пальцами в знак одобрения: — Отлично, ты всё правильно понял.
Аполлон еще раз проверяет, плотно ли застегнут мой ремень — несмотря на то, что сам же его и защелкнул, — и заводит внедорожник. — Твоим боссам действительно ни к чему знать, что Аполлон Лайвли управлял их дорогущей тачкой, — бормочет он, выруливая с охраняемой территории. — И уж тем более им не стоит знать, что агент Лиакос вела себя совсем не профессионально, пожирая водителя глазами и пуская слюни.
Вот же гад.
Я даже не пытаюсь спорить. Выбрасываю белый флаг. Я слишком хорошо знаю, что моя мимика меня всегда с головой выдает. И да, от одного вида того, как перекатываются мышцы на его теле и как его пальцы ложатся на спусковой крючок оружия, у меня действительно пересыхает в горле.
И стоит мне снова перевести на него взгляд, как я тут же об этом жалею.
Видеть его за рулем — испытание, пожалуй, еще более жесткое. Мне хватает одного того, как он небрежно крутит руль открытой ладонью, одновременно покусывая губу и контролируя, не летит ли кто по встречке. Пытаясь хоть как-то отвлечься, я включаю радио и настраиваю громкость так, чтобы музыка не била по ушам, а просто уютно заполняла салон. Я отворачиваюсь к правому окну и плавно откидываюсь на сиденье, которое постепенно начинает прогреваться.
После того поцелуя на кухне у нас вообще не было возможности остаться наедине. Вокруг вечно кто-то терся, и я даже выразить не могу, как сильно это бесило меня и заставляло мысленно крыть всё матом.
Разумеется, я здесь по работе, а не ради того, чтобы строить глазки Аполлону Лайвли, но… Как, черт возьми, перестать хотеть его, если ты уже успела урвать хотя бы маленький кусочек? Это чистая пытка. Физическое истязание, которое знатно сократило часы моего сна и оккупировало мысли гораздо сильнее, чем мне положено по уставу.
Мне просто до безумия хочется узнать, что происходит в его голове. Он хочет меня так же сильно? Потому что лично я рядом с ним чувствую себя оголенным проводом, а вот он… выглядит абсолютно расслабленным. Спокойным.
Будь моя воля, я бы прямо сейчас рванула ручник, заставила машину заблокировать колеса, а затем вцепилась бы в эти его дурацкие, невероятно красивые длинные волосы и поцеловала до беспамятства.
Интересно, а как поступил бы он?
— О чем ты так напряженно думаешь с такой кислой миной? — нарушает молчание Аполлон спустя какое-то время.
Я шумно вздыхаю: — Думаю о том, что безумно хочу снова тебя поцеловать.
Зачем врать? Прямота — самый короткий путь к тому, чтобы получить желаемое или со спокойной душой забить. В конце концов, жизнью нужно наслаждаться по максимуму.
Его пальцы с такой силой сжимают руль, что костяшки мгновенно белеют.
Атмосфера в салоне резко меняется. Двигатель послушно отзывается, обороты растут, и стрелка спидометра взлетает сразу на сорок километров в час, прежде чем Аполлон успевает это осознать и сбрасывает газ. В итоге он с шумом выдыхает скопившийся в легких воздух, который, судя по всему, до этого просто задерживал. — А ты о чем думаешь? — возвращаю я ему вопрос, сгорая от любопытства заглянуть в его мысли и понять, что с ним творится.
— О том, что как только мы остановимся, я зацелую тебя так, что ты дышать забудешь, — хрипло, но чертовски уверенно роняет он.
— Можешь заодно и одежду с меня снять, — бурчу я, просто чтобы разрядить обстановку и спасти свое сердце от инфаркта.
Я кошусь на него краем глаза. Его губы растягиваются в двусмысленной и одновременно слегка смущенной улыбке. Не отрывая взгляда от дороги, он отвечает: — Принято к исполнению, товарищ агент.
Волна горячей дрожи мгновенно прошивает низ живота и разливается по всему телу. Чувствуя, как лицо заливает румянец, я вынуждена снова отвернуться к окну, чтобы спрятать порочную ухмылку.
Машина плавно летит вперед, без видимых усилий набирая скорость. В салоне воцаряется тишина, нарушаемая лишь тихим фоновым треком и безумным стуком моего собственного сердца.
Навигатор упрямо показывает еще два часа пути.
Аполлон тоже замечает цифры на экране: — Почему бы тебе немного не поспать? Ты выглядишь действительно вымотанной, Лав. — Его голос звучит как невероятно нежная колыбельная.
Неужели это так сильно бросается в глаза? Правда в том, что чем ближе тот самый роковой день, когда мы все должны будем отправиться в Грецию навстречу неизвестности, тем более кошмарными становятся мои ночи, а тревога буквально сжирает меня заживо в часы бодрствования.
Я до безумия боюсь провалиться. Боюсь запороть миссию. Боюсь, что кто-то из них пострадает. Боюсь, что случится нечто куда более страшное, чем просто ранение. Я бы не задумываясь подписалась на самый мягкий расклад, если бы могла. — Нет, не хочу спать, — возражаю я, но тут же, как назло, сладко зеваю.
— Спи, агент.
— У нас в кои-то веки есть целых два часа наедине, — шепчу я, с трудом преодолевая внезапно накатившее смущение. — Я не хочу тратить их на сон.
Его глаза на пару секунд отрываются от дороги и задерживаются на мне. Солнце уже окончательно село, и опустившаяся тьма мягко очерчивает его профиль, частично скрывая его от меня. Но даже в этой темноте я отчетливо вижу, как на его щеке появляется очаровательная ямочка — верный знак того, что я заставила его улыбнуться.
— И как же именно ты планируешь провести эти два часа?
— Я хочу знать о тебе абсолютно всё, — признаюсь я. — От самых банальных вещей до самых сокровенных, если ты, конечно, сам захочешь ими поделиться. Ну не знаю… твой любимый цвет, планы на будущее, твои страхи, какое блюдо ты больше всего любишь готовить, что делает тебя счастливым… Всё.
— Даже не знаю, имею ли я право на это, товарищ агент. Ну сам рассуди: мой любимый цвет — это слишком личная информация. Я пока просто не готов ею делиться…
Я обрываю его на полуслове, наградив легким шлепком по руке — достаточно аккуратным, чтобы не отвлекать от дороги: — Идиот. Мне следовало пристрелить тебя еще при первой встрече.
Он поворачивается ко мне с понимающей ухмылкой: — Отдыхай. У нас впереди еще всё время мира, чтобы наговориться.
Что-то в его голосе действует на меня настолько успокаивающе, что я безоговорочно ему верю. И правда, стоит ему это произнести, как веки начинают наливаться свинцовой тяжестью. Без понятия, сколько я еще смогу продержаться.
Я снова сладко зеваю: — Обещаешь? — и протягиваю ему мизинец.
Аполлон охотно подыгрывает мне в этом детском жесте, переплетая свой мизинец с моим: — Sou ypóschomai, Agápi. — («Обещаю тебе, Любовь моя» по-гречески).
«Всё время мира» — звучит чертовски правильно.
Сначала я просто балансирую на грани сна и бодрствования; не знаю, сколько это длится, но мне хватает времени, чтобы уловить, как Аполлон начинает тихонько подпевать треку, играющему по радио. Я изо всех сил пытаюсь не провалиться в сон окончательно, чтобы как можно дольше слушать мягкий, обволакивающий бархат его голоса.
По мере того как песня набирает обороты, он становится смелее. Аполлон прибавляет громкость, едва перекрывая звучание радио. У него идеальный слух. Впрочем, слово «идеальный» — это почти оскорбление. У него просто потрясающий голос.
Я искренне хочу не спать, но дикая усталость берет свое: его негромкое пение расслабляет каждую мышцу в моем теле, и я окончательно погружаюсь в глубокий, безмятежный сон.
Просыпаюсь я от нежного прикосновения к лобовой кости. В первую секунду тело срабатывает на автомате — у меня включается инстинкт самообороны: я уже готова выхватить ствол, спрятанный в кармане брюк-карго, и направить его в лоб незнакомцу, который посмел до меня дотронуться.
Но…
— Только не убивай меня, — шепчет Аполлон, вовремя возвращая меня в реальность. — Пожалуйста, тише. Это я.
Несмотря на то, что он просит об этом вполне искренне — зная мою боевую подготовку и способность вмазать не думая, — в его голосе отчетливо проскальзывают нотки веселья.
Я открываю глаза и пытаюсь сфокусировать взгляд на его лице. Он не стал наклоняться слишком близко, видимо, чтобы не напугать меня окончательно. Он просто сидит вполоборота на водительском кресле и внимательно наблюдает за мной. Его длинные изящные пальцы всё еще едва уловимо ласкают мой лоб, а затем осторожно спускаются к щеке.
— Мы в Йеле.
Я с наслаждением потягиваюсь, выпрямляюсь на сиденье и бросаю взгляд в окно внедорожника. Небо уже совсем темное, абсолютно чистое и усыпанное яркими звездами. Ворота университета высятся всего в нескольких метрах от нас, по правую сторону. Время еще детское, поэтому вокруг вовсю кипит студенческая жизнь.
Аполлон глушит двигатель и дергает рычаг ручника. Но когда он уже собирается отвернуться, чтобы выйти из машины, я резко перехватываю инициативу. Вцепляюсь в его предплечье с такой силой, что сама от себя не ожидаю. — Нет.
Он оборачивается и снова откидывается на спинку кресла, слегка нахмурив брови и удивленно изучая меня: — «Нет»?
— Я пока не хочу уходить, — признаюсь я. — Мы можем побыть здесь еще немного и украсть пару минут из того самого «всего времени мира», о котором ты говорил?
Аполлон не удерживается от мягкой улыбки, уставившись прямо перед собой: — Ты можешь забрать вообще все мои часы до единого.
Я нетерпеливо скидываю черные кроссовки и с ногами забираюсь на сиденье, свернувшись калачиком и обхватив колени руками. Устроив на них голову, я поворачиваюсь к потрясающему парню, сидящему рядом.
Он задумчиво облизывает губы, внезапно принимая преувеличенно серьезный вид, словно собирается выдать мне главную тайну человечества. Скосив на меня взгляд, он делает глубокий вдох и торжественно провозглашает: — Мой любимый цвет — черный.
Я картинно закатываю глаза: — Вообще не смешно.
— Мне правда безумно нравится черный, — продолжает он с каким-то двусмысленным намеком, суть которого до меня пока не доходит.
Я тянусь вперед и шутливо дергаю его за прядь длинных волос, но он мгновенно перехватывает мое запястье, прежде чем я успеваю развить атаку, и намертво пригвождает меня к месту своими огромными зелеными глазами. Я буквально физически чувствую, как этот взгляд медленно ласкает каждый сантиметр моего тела. Вижу, как он задерживается на моих плечах, плавно спускается к груди. Его щеки тут же заливает густой румянец, стоит ему сфокусироваться на моем декольте, после чего его взгляд скользит по широким бедрам и ногам, скрытым плотной тканью брюк.
— Я обожаю черный, — повторяет он. — Но если завтра ты решишь надеть красное… то именно красный станет моим самым любимым цветом. А если ты вдруг выберешь белые вещи… что ж, белый мгновенно возглавит этот хит-парад, товарищ агент.
Оу.
Оу.
От неожиданности я глупо опускаю взгляд на собственную одежду, чтобы лично удостовериться, что на мне действительно черные вещи — хотя я сама же выбирала их этим утром, как, собственно, и в любой другой день своей жизни.
Моя реакция заставляет его рассмеяться от всей души. Смех Аполлона взрывает тишину салона с такой бешеной энергетикой, что я резко вскидываю голову и успеваю увидеть, как он со смехом откидывает голову назад, на подголовник.
— Сволочь, хватит надо мной издеваться.
Мне срочно нужно как-то защищаться. Я чувствую, что покраснела как глупая девчонка, а пальцы предательски подрагивают от его признания.
И прежде чем Аполлон успевает сообразить, что к чему, я резко отжимаю рычаг, отодвигая сиденье назад, и одним движением расстегиваю ремень. Парень не сразу понимает, что происходит, а я пользуюсь моментом и действую на максимальной скорости. Бесцеремонно вторгаюсь на его территорию и усаживаюсь к нему на колени, лицом к лицу.
Он моментально трезвеет и округляет глаза от шока. Держит руки на весу, словно панически боится прикоснуться к моему телу. При этом он без всякого стеснения изучает меня взглядом, впитывая каждую деталь моей фигуры. Даже в полумраке салона я отчетливо вижу, как пунцовеют его щеки.
— Оу, — выдавливает он. — Кхм, я… ну… М-м-м…
— Мой любимый цвет — зеленый, — как ни в чем не бывало продолжаю я прерванный разговор.
— Это потому, что у меня зеленые глаза, товарищ агент? — принимается он подначивать меня.
Я забавно морщу нос: — Вот еще. Мне всегда нравился зеленый.
— Понимаю.
Его взгляд лихорадочно носится по мне. Перескакивает с моего лица на растрепанные волосы и с откровенным вожделением скользит по телу, которое сейчас находится в непозволительной близости от него. Парень явно не знает, куда себя деть, и эта его растерянность невероятно умиляет меня, заставляя сердце сладко сжиматься.
Плавным, тягучим движением я опираюсь руками о спинку его кресла на уровне его головы и поудобнее устраиваюсь на его бедрах. Аполлон помогает мне, едва ощутимо придерживая за талию.
— Ну и где обещанный два часа назад поцелуй, от которого я должна забыть, как дышать? — шепчу я, приближая свое лицо к его губам.
Вся его робость мгновенно улетучивается, уступая место порочной, дразнящей ухмылке на спелых, как вишня, губах: — Ты ведь еще просила снять с тебя одежду, разве нет? А в машине провернуть такое, согласись, довольно проблематично.
Сердце пропускает мощный удар. Я прямо в груди чувствую, как оно испуганно замирает, ловя каждое слово, которое слетает с губ этого парня.
Я безумно люблю, когда он смущается и когда мне удается загнать его в краску, но когда он полностью теряет контроль и включает наглую, самоуверенную стерву — это меня просто с ума сводит.
Пытаясь сохранить остатки внешнего спокойствия, я подношу пальцы к его черной рубашке. Медленно расстегиваю первую пуговицу, затем перехожу ко второй и третьей, пока не добираюсь до середины живота. Развожу ткань в стороны, обнажая безупречный рельефный торс, покрытый черной графикой татуировок. Его грудная клетка начинает вздыматься всё чаще, сбиваясь с ровного ритма. Я слегка наклоняюсь вперед, чтобы вдохнуть дурманящий аромат его горячей кожи.
В нем идеально абсолютно всё.
— Ничего не проблематично, — выдыхаю я, но слова звучат как-то рвано. Впрочем, оставаться равнодушной при виде его обнаженной груди — задача за гранью человеческих возможностей. — Я без проблем раздею тебя прямо внутри этого внедорожника.
Аполлон как-то странно кашляет, хотя на настоящий кашель это мало похоже: — Не заставляй меня терять контроль, товарищ агент…
Внутри меня вспыхивает секундная искра азарта.
Я запускаю пальцы в его густые волосы и слегка закидываю его голову назад, вынуждая встретиться со мной взглядом: — Лав, — напоминаю я ему.
Он мажет кончиком языка по губам: — Слушаюсь, Amour.
Я удивленно вскидываю брови, одновременно забавляясь и поражаясь услышанному: — Французский?
— Ага.
— Прошлым вечером ты назвал меня так на итальянском. Ты что, целенаправленно учишься произносить мое имя на всех языках мира, какие только можешь вспомнить? — подначиваю я его.
И уж чего я точно не ожидала услышать в ответ, так это его небрежное: — Ну а если и так, Лав?
Я просто не могу сдержать глупую, огромную улыбку, которая сама собой расплывается на моем лице: — Ну ты и сумасшедший.
Его кадык резко ходит ходуном, а ладони ложатся на пояс моих брюк-карго. Кажется, он всё еще балансирует на грани: то ли приласкать меня по-взрослому, то ли держать руки при себе и не переходить черту.
Чтобы дать ему понять, что всё идет как надо и я не против, я сама направляю его ладони. Его пальцы едва заметно вздрагивают, а затем замирают.
Наши взгляды скрещиваются.
И я без понятия, считывает ли он в моих глазах то дикое, первобытное вожделение, которое я к нему испытываю, но… он переходит в наступление. Без тормозов и напрочь сжигая все мосты.
Он расстегивает пуговицу на моих брюках и плавно тянет вниз собачку молнии. Делает это нарочито медленно — садист хренов, он явно хочет заставить меня прочувствовать каждую секунду этой сладкой муки без его рук на моем теле.
Когда ткань расходится, обнажая пах, Аполлон шумно выдыхает. И с дерзостью, которой я от него вообще не ожидала, подцепляет пальцем боковую лямку моих трусиков, подтягивая её вверх, прямо к талии. Фиолетовые. Кружевные.
На его щеке тут же прорисовывается очаровательная ямочка: — Я когда-нибудь говорил тебе, Лав, что фиолетовый — мой самый любимый цвет?
Я не выдерживаю и прыскаю со смеху — наполовину от его дурацкой реплики, наполовину от бешеного нервного напряжения, потому что жажду продолжения каждой долбаной клеткой своего тела.
Я подаюсь вперед и прижимаюсь к нему, дразняще ведя бедром по ощутимому бугорку на его ширинке. Из его груди вырывается рваный, свистящий вдох, сменяющийся глухим стоном: — Лав…
Прядь длинных волос падает на его идеальное лицо, но руки парня сейчас заняты — они намертво вцепились в мои трусики, так что откинуть её он просто не может. Мои же ладони тем временем скользят вниз по его горячему, твердому торсу, очерчивая кубики пресса.
Мать твою. Тело этого парня словно ваял лично Господь Бог на пике вдохновения.
Его живот судорожно вздрагивает, когда я слегка смещаюсь на его коленях, ища то самое трение, без которого у меня уже крышу сносит.
— Ísos írthe i óra na sou dóso to filí pou mou yposchéthikes, — хрипло бормочет он у самых моих губ. («Возможно, пришло время подарить тебе обещанный поцелуй» по-гречески).
Между нами остаются жалкие миллиметры.
Я приоткрываю рот, твердо вознамерившись не сдаваться и не целовать его первой.
Мои бедра делают еще одно тягучее движение, втираясь в его твердую, как камень, эрекцию, и Аполлон буквально плавится подо мной: — Лав, пожалуйста…
Резкий, оглушительный стук в стекло заставляет меня подпрыгнуть на месте с такой силой, что я с размаху влетаю затылком прямо в потолок внедорожника.
— Эй, народ! Вы там чем вообще занимаетесь? — раздается снаружи громогласный крик.
Хайдес.
Аполлон со стоном бессилия роняет голову на подголовник: — Блять.
Я из последних сил кусаю губы, чтобы не заржать в голос, и лихорадочно перелезаю обратно на пассажирское сиенье, на ходу приводя одежду в порядок.
— Ты сейчас сказал «блять», Аполлон? — доносится из-за стекла нарочито строгий, нравоучительный голос Хайдеса. — Матерное слово? Из твоих уст?
Аполлон снова заводит мотор — исключительно для того, чтобы опустить боковое стекло. В проеме моментально ухмыляется физиономия Хайдеса с самым ехидным и порочным видом. Его серые глаза сперва бесцеремонно сканируют меня, а затем переключаются на брата.
— Решил приобщиться к сексу в общественных местах? — безжалостно стебет он. — Мы с Хейвен в этом деле эксперты. Настоятельно рекомендую деревья на территории кампуса. Из личного опыта: безумно весело, и стволы обеспечивают отличную опору для орального секса. Ну или книжные стеллажи в библио…
Аполлон громко фыркает и просто впечатывает ладонь в лицо брата, заглушая этот поток пошлого красноречия.
В следующую секунду задняя дверь SUV распахивается. Я даже испугаться не успеваю, как внутрь ураганом залетает Хейвен и с ходу плюхается на сиденье прямо за мной, сжимая в руке стакан с фраппе.
— Хейв… — пытаюсь вставить я слово.
Следом за ней в салон втискивается Лиам Бейкер, тоже с напитком и ярко-желтой соломинкой в зубах: — Хейвен, пусти меня на колени, иначе мы тут тупо не поместимся!
Под моим дико умиленным и абсолютно ошарашенным взглядом Аполлона в дверях материализуется Посейдон — его неоново-голубая шевелюра отчетливо полыхает даже в кромешной темноте салона.
Дионис забирается четвертым и без лишних церемоний усаживается верхом на Поси. Выглядит это максимально абсурдно и комично, учитывая, что Нис одет в безупречный, дорогущий классический костюм и сохраняет такое апатичное лицо, будто сидеть на коленях у брата в набитой машине — его ежедневная рутина.
— Bonsoir, mademoiselle, — приветствует он меня. А затем легким движением руки извлекает из внутреннего кармана пиджака изящную фляжку и протягивает мне: — Вина?
— Эм… нет, спасибо, Дионис.
— Да вы можете мне объяснить, какого хера… — начинает закипать Аполлон.
Хайдес с улицы бесцеремонно его перебивает: — Тормози, это еще не весь состав.
И действительно, в салон умудряется пролезть Афина, занимая последнее свободное место. Она единственная, кому повезло никого на себя не усаживать. Сам Хайдес так и остается стоять снаружи на тротуаре, опершись о край опущенного стекла Аполлона.
— Хейвен! — рявкает вдруг Лиам, отчего я резко оборачиваюсь назад.
Лицо Хейвен выглядывает из-за плеча Лиама, который с комфортом устроился на ее коленях: — Чего?
Он с трагичным видом указывает на её стакан: — У тебя нет желтой трубочки! Сколько раз повторять: любой напиток становится в сто раз вкуснее, если пить его через желтую трубочку!
Я искренне пытаюсь понять, он это серьезно сейчас или так изощренно шутит.
— Что вы вообще здесь забыли? — требует объяснений Аполлон.
Хайдес неопределенно кивает куда-то в сторону ворот, которую мне из машины не видно: — Мы только что с полигона. ЦРУшники занервничали из-за того, что у Хейвен подскочил уровень адреналина, и свернули тренировку раньше времени. Агент, который нас сопровождал, засек ваш внедорожник и любезно сообщил, что внутри, скорее всего, воркуете вы двое.
Аполлон раздраженно барабанит пальцами по рулю: — И вы, конечно же, сочли гениальной идеей прийти и обломать нас, притащив с собой половину семейного древа.
— Ну… типа того. Всё равно все ждали у ворот, чтобы поехать поужинать, вот мы их и захватили. Семейный тайм-менеджмент, понимаешь? Надо же провести время с близкими перед тем, как дедуля Уран попытается изощренно нас прикончить.
Аполлон заметно каменеет при упоминании деда и ничего не отвечает.
Дионис, зажатый по центру, с огромным трудом пытается закинуть ногу на ногу, вызывая волну возмущений со стороны Афины, потому что он «нагло нарушает её личные границы». Поси, подпирающий его снизу, преспокойно потягивает свой фраппе, вообще не обращая внимания на суету.
— Так и что вы тут делали на парковке, а? — с самым невинным видом интересуется Посейдон. Судя по голосу, парень вообще не связывает их уединение с чем-то пошлым.
— Ничего, — огрызается Аполлон.
Нис тут же пародирует его тон: — Ты чего рычишь, лев? Из саванны сбежал?
Аполлон тяжело вздыхает, уставившись прямо перед собой. Несмотря на вселенское разочарование от сорванного свидания и неизбежное смущение (ведь почти все в этой машине прекрасно поняли, до какой стадии мы дошли), на его губах всё равно проскальзывает невольная теплая улыбка.
Я пригибаюсь чуть ниже его плеча и ловлю взгляд Хайдеса — тот смотрит на брата с тихой, искренней радостью в глазах.
За нашими спинами Хейвен и остальные продолжают шумно делить несчастные квадратные сантиметры заднего сиденья. Пользуясь тем, что все отвлечены, я опускаю руку вниз и крепко переплетаю свои пальцы с пальцами Аполлона, мягко сжимая его ладонь в знак поддержки.
Он поворачивает голову ко мне, по-прежнему полулежа на сиденье с видом абсолютной капитуляции перед этой сумасшедшей семейкой, и едва слышно шепчет: — В следующий раз всё будет гораздо лучше, и эти психи нам ничего не сорвут.
— «В следующий раз»? — с улыбкой переспрашиваю я.
Он легко ведет плечом: — У нас ведь впереди еще куча минут, которые можно украсть из того «всего времени мира», что я тебе пообещал, разве нет?
Я улыбаюсь так широко, что у меня начинают поднывать мышцы лица.
— Давай сделаем это нашей традицией, — развивает он мысль. — После каждой тренировки на полигоне будем парковаться здесь, у Йеля, и задавать друг другу любые дурацкие вопросы, какие только придут в голову.
Я притворно кривлю губы в разочарованной гримасе: — А, то есть ты хочешь просто поболтать о своих любимых цветах? А я-то, наивная, надеялась на порцию адреналинового секса в тачке.
Аполлон резко кашляет, явно не ожидая от меня такой лобовой атаки. По-хорошему, мне бы стоило поумерить свою прямолинейность — хотя бы ради того, чтобы каждый раз не ловить этот глупый укол смущения. Но в то же время я чувствую: видя, как сильно я его хочу, он шаг за шагом возвращает себе ту уверенность, которую у него годами выбивали из-под ног.
Внезапная вспышка телефонной камеры заставляет нас обоих синхронно обернуться назад, прерывая мои мысли. Дионис только что бесцеремонно щелкнул нас с самым каменным и безразличным выражением лица, какое только возможно для человеческого существа. После чего невозмутимо разворачивает экран к Лиаму и Хейвен. — Нормально получилось, или переснять?
Эти двое внимательно вглядываются в дисплей. — Ой, идеально! Даже руки видно, как они переплелись. Какая прелесть! — восторженно пищит Хейвен.
Лиам переводит взгляд на нас с Аполлоном и, заметив наши вытянувшиеся лица, виновато улыбается, снисходительно поясняя: — Это фотоотчет для Ареса. Иначе этот баран в жизни не поверит, что его Джаред умудрился кого-то подцепить.
Я с силой прикусываю изнутри щеку, чтобы не прыснуть от смеха. Аполлон лишь обреченно качает головой.
— Кстати, о птичках… — прерывает семейные сплетни Хайдес. Его брови сурово сдвигаются к переносице. — А где Герми?
— Всё еще на полигоне, — поясняю я. — Остался там вместе с Таем, трясет информацию из Локи.
Лиам выдает максимально фальшивый, наигранный кашель, даже не пытаясь сделать его похожим на настоящий: — Что-то мне подсказывает, что он трясет из него далеко не только информацию…
На этот прозрачный намек вся задняя палуба отзывается единодушным одобрением. Хейвен, Поси и Афина синхронно кивают головами. И только Дионис никак не реагирует — любовные интриги родственников волнуют его меньше всего на свете.
— Он в безопасности? — спрашивает Хайдес, прошивая меня ледяным, пронзительным взглядом.
— Абсолютно. Я бы никогда не уехала оттуда, если бы не была уверена в этом на все сто.
Он взвешивает мои слова, после чего дарит мне слабую полуулыбку. Ему еще только предстоит научиться доверять мне до конца, но это нормально. В конце концов, он просто хочет защитить своего брата, потому что знает, сколько тот настрадался. А я готова доказать им всем, что пришла сюда не только ради своей работы в ЦРУ, но и для того, чтобы заслужить их доверие и их привязанность.
Я провела с этой семьей уже пять месяцев, и солгала бы, сказав, что мне не было с ними весело — какими бы тяжелыми ни выдались эти времена. Какая-то часть меня отчаянно не хочет говорить им «прощай». Я хочу остаться и сделать всё, чтобы к финалу мы пришли в том же составе, в каком и начинали. В полном составе.
Никто никогда меня об этом не спрашивает, но я ведь тоже оплакивала Дэйзи. Мне довелось узнать её тем самым летом, когда они с моим братом влюбились друг в друга. Она частенько навещала нас в городе. Болтала с мамой, резалась в карты с папой, гуляла по местам, где Тайм вырос, и проводила долгие вечера за разговорами со мной.
Я любила её, и я её потеряла. А теперь я начинаю любить её братьев и сестер. И я не хочу потерять еще и их.
Какое-то время мы все так и сидим в машине, зажатые в тесноте. Хайдес втискивается на место Афины и усаживает её к себе на колени, несмотря на все бурные протесты сестры. Мы болтаем о всяких пустяках, и Лиам даже набирается наглости подколоть Аполлона, который, верный себе, просто игнорирует выпад и не поддается на провокации.
Чуть позже девяти вечера подтягиваются Зевс и Гера с пакетами фастфуда на вынос.
Лиам, недолго думая, набрасывается на гамбургер и картошку фри одновременно, запихивая всё это в рот.
Афина умыкает у него одну картофелину и запускает её парню прямо в лицо: — Ты отвратителен, ешь нормально!
— А ты как всегда прекрасна, — невнятно бубнит он с набитым ртом.
И Хейвен, и Афина прыскают со смеху.
Как рассказывал мне Гермес, Лиам больше года сох по Афине. Эта влюбленность была трагически разбита вдребезги, когда он внезапно для себя выяснил, что она лесбиянка. Новость, которую в Йеле знали абсолютно все, кроме него, как оказалось.
— Чизбургер на подлете! — громогласно объявляет Зевс.
Завернутый в шуршащую бумагу бургер влетает в салон и приземляется прямо на колени Дионису, который брезгливо перекладывает его Поси.
— Наш сиятельный господин слишком изыскан, чтобы опускаться до гамбургеров, — ехидничает Хейвен.
Нис равнодушно жмет плечами: — У Америки серьезные проблемы с фастфудом и мусорной едой. А вы их только поощряете.
— Сказал человек с алкогольной зависимостью, — фыркает Хайдес.
Похоже, тема задевает Ниса за живое, потому что он резко вскидывает указательный палец, принимая оскорбленный вид: — Вино — это, по сути, концентрированный виноградный сок. А фрукты полезны для здоровья.
В салоне снова гремит хохот, и я смеюсь вместе со всеми. Замечаю это, когда случайно сталкиваюсь взглядом с Аполлоном. Он молча наблюдает за мной, пока я искренне наслаждаюсь компанией его сумасшедшей семейки.
Кажется, это самый обычный вечер. Или даже вечер гораздо лучше остальных. Один из тех редких моментов нормальной жизни, которые семье Лайвли выпадают не так уж часто. Вечер, когда по салону дорогущего внедорожника ЦРУ летает картошка фри, а все наперебой травят шутки и хохочут так, будто ничего забавнее в жизни не слышали.
Это кажется лучшим вечером за последнее время.
Или казалось — до тех пор, пока всё не оборвалось. Ведь, как и всегда, нормальность у нас отнимают без предупреждения.