ХЭЛЛОУИНСКИЙ СБОР
Театр родился из празднеств в честь Диониса — бога опьянения и инобытия, часто изображаемого с маской на лице. Именно поэтому маска стала главным символом театрального искусства: двойная маска комедии и трагедии, ликующая и пиршественная с одной стороны, меланхоличная и тёмная — с другой.
Гермес
Мы загружаемся в один из внедорожников ЦРУ, и за всё время дороги никто не роняет ни слова. Мы лишь делаем быстрый звонок Аполлону, чтобы убедиться, что они тоже уже собрались и выдвинулись. Мы стартуем из двух противоположных точек: нам ближе, но они тоже успеют ко времени.
Праздничные хэллоуинские пробки совсем не облегчают задачу, но, судя по всему, Тимос искренне верит, что если он продолжит крыть всё вокруг отборной матерщиной, машины магическим образом раздадутся в стороны.
Спустя полчаса мы пересекаем черту Уоллингфорда. Поскольку это небольшой городок, движения здесь куда меньше. Навигатор заводит нас на глухую, плохо освещённую улочку с вереницей закрытых лавок и опущенных металлических жалюзи.
Я мгновенно соображаю, куда именно хотел нас заманить Уран.
Слева от нас, по правую сторону тротуара, возвышается старый театр с разбитой вывеской — вид у него такой, будто он заброшен уже не одно десятилетие. Мрачное предчувствие липким холодом оседает внутри — особенно из-за выбора локации, которая… слишком уж перекликается со мной.
Главный вход заколочен, здание закрыто для публики, но Тим с ходу соображает, что нам нужно зайти с заднего двора. Мы продвигаемся гуськом, зажав Хелл и Тейю в центр колонны.
Небольшая перекошенная дверь с пыльным стеклянным окошком приглашает нас внутрь. Тимос вышибает её ударом ноги — абсолютно не обязательным, к слову.
— Осторожно, — шепчет он, прежде чем шагнуть в темноту.
Мы тут же проваливаемся в старые закулисные коридоры, утопающие во тьме. Осколки стекла и гнилые деревянные половицы под ногами затрудняют каждый шаг. От стен несёт плесенью, по углам висит вековая паутина, а в воздухе кружат тучи пыли, заставляя меня закашляться. Единственный источник света — два прожектора, направленные на сцену; они-то и позволяют нам разбирать дорогу.
Вместо того чтобы подниматься прямо на подмостки, мы обходим их сбоку и спускаемся по разбитым ступеням прямо в зрительный зал. Я насчитываю как минимум тридцать рядов красных кресел, утопающих в полумраке. У некоторых отсутствуют сиденья, другие покрыты пятнами и сломаны.
Когда мы поворачиваемся к сцене, моё сердце останавливается.
Как и дыхание.
— Что за чёрт… — шепчу я.
— Что это за херня?! — следом вышибает Тим, куда менее изящно и держа руку наготове у второго ствола.
На самой верхотуре сцены возвышаются три греческие колонны — белые, полированные, с пышно украшенными золотом капителями. У основания двух из них привязаны два человека: на их головы накинуты мешки, а сами они облачены в одинаковые широкие чёрные худи, призванные скрыть фигуру и личность.
В мёртвой тишине неожиданно раздаётся голос. Он доносится откуда-то сверху, из района балконов. Звук усилен микрофоном и искажён каким-то прибором.
— Добро пожаловать. Занимайте места и подождём остальных, прежде чем начать представление.
Когда прибывает остальная часть семьи, колонну возглавляет Лав. Она уверенно держит пистолет перед собой, сканируя каждый угол зала в поисках потенциальной угрозы. Сразу за ней шагает Аполлон; он смотрит на неё с видом человека, которому до смерти хочется отодвинуть её в сторону и закрыть собой.
Прибыли все без исключения, включая Ниса и даже Зевса, которого перетащили через разбитые ступени прямо вместе с инвалидным креслом.
— Опустите оружие, агент Лиакос, — гремит голос сверху. — Сложите его рядом со стволами вашего брата. Живо.
Лав ищет взглядом Тима, и тот кивает с глухим ворчанием. Он был далеко не в восторге от необходимости расстаться со своими пистолетами. Со всеми. Господи, они у него всё не кончались и не кончались. Это было похоже на один из тех фокусов, где фокусник вытягивает из пальца бесконечный цветной шарф.
— Что здесь происходит? — Единственным, кому хватает наивности спросить об этом, оказывается Лиам.
Афина, скрестив руки на груди, выбивает короткий смешок: — Хейвен снова покажет нам сиськи?
Аполлон заставляет их заткнуться, указывая на сцену. В тот миг, когда все поворачивают головы и выхватывают взглядом три греческие колонны с двумя связанными фигурами, в зале воцаряется жуткая тишина, которую бесцеремонно нарушает наблюдающий за нами незнакомец:
— Рассаживайтесь по креслам, пожалуйста. Представление должно начаться, и… если вы думаете выкинуть какой-нибудь трюк или сжульничать, имейте в виду: вы в окружении снайперов.
На этот раз его голос звучит ближе — откуда-то слева от меня.
Пока до меня доносится глухой шум шагов по полу, я дублирую только что сказанное для Локи: тот считывает мои губы и кивает.
Таинственная фигура поднимается на сцену театра. На её лице — глянцевая белая маска с двумя микроскопическими прорезями для глаз и нарисованным открытым ртом. На ней чёрный балахон с накинутым на голову капюшоном.
Фигура разводит руки в стороны: — Добро пожаловать! Эта игра называется Апотимпанизм.
Я подаюсь к Локи, не в силах повторить это вычурное название.
— Общество в Древней Греции опиралось на два ключевых столпа: стыд и вину. Им правил страх перед судом богов и осуждением сограждан, передававших из поколения в поколение «героические» ценности. Эти ценности, будучи усвоенными, укрепляли чувство принадлежности к общине, блокируя негативное или «антигероическое» поведение, — вещает голос.
Повернувшись к Локи с намерением кратко пересказать услышанное, я замечаю, что Лав уже опередила меня: она проворно переводит каждое слово на жестовый язык.
Незнакомец начинает мерно шагать взад-вперёд по заброшенной сцене:
— Апотимпанизм являлся одной из форм смертной казни в Афинах. Его применяли к самым опасным преступникам: изменникам, святотатцам и убийцам — особенно к тем, кто бросал вызов богам или общественному порядку. Жертву прибивали к доскам, и смерть наступала медленно и мучительно — от истощения, жажды и лишений.
Я с трудом сглатываю слюну: — Прелестно.
— Нашим игроком, разумеется, становится Гермес, — продолжать вещать ведущий, а затем указывает на меня театральным жестом. Его рука обтянута белой перчаткой, а пальцы едва заметно шевелятся, зазывая меня подняться.
После короткого колебания я вздыхаю и поднимаюсь на ноги. При этом движении я чувствую, как пальцы Локи на миг касаются моей руки — едва ощутимым, коротким импульсом.
По боковой лестнице я поднимаюсь на сцену и замираю, когда маска делает мне знак остановиться.
— Кто ты такой? — спрашиваю я.
Тот лишь пожимает плечами: — Всего лишь мастер игры, никто важный. Тебе стоит спросить, кто… она. — Он вытягивает руку вперед, указывая в точку высоко над балконами зрительного зала.
Прожектор вспыхивает, выхватывая из тьмы новую фигуру. Я прищуриваюсь, пытаясь разглядеть женское лицо с суровым выражением и белым каре. Впрочем, любые внешние детали теряют значение в ту секунду, когда она поднимает руки и демонстрирует то, что держит: лук с заправленной стрелой.
— Немезида, — поясняет мастер. — Греческая богиня карающего правосудия, мести и божественного возмездия. Её имя происходит от греческого глагола némo, что означает «распределять» или «воздавать», и символизирует её роль в восстановлении баланса и наказании за излишества — особенно за гордыню и заносчивость.
Немезида спускает тетиву, и стрела, уже зафиксированная в позиции, пулей летит в нашу сторону. Мастер игры держит руки широко разведёнными. Стрела вонзается ровно в его левый рукав, заставляя наблюдающую за этим семью сдавленно ахнуть.
— Снайперская точность, — говорит он. Затем приподнимает балахон, демонстрируя руку — на ней нет ни единой царапины.
— Что за клоунада, — комментирует Тимос; его взгляд непрерывно метается между сценой и тем местом, где его заставили сбросить арсенал.
— Однако трём людям, привязанным к колоннам, подобное милосердие не грозит. Немезида не промахнётся и вонзит стрелы прямо в их сердца, если Гермес проиграет эту игру.
— Так объясни мне, сука, как играть, и завязывай с этим дешевым балаганом! — шиплю я.
Незнакомец закидывает голову назад и разражается хохотом. Голос выходит искажённым, почти визгливым, заставляя меня зажать одно ухо.
— Шоу только начинается, Гермес! Не бойся, будет весело. Настолько весело, что мы решили дать тебе напарника по игре, с которым ты сможешь консультироваться. Кого-то, кто крайне близок к театральному искусству, знаешь ли…
Я вижу, как лицо Хейдеса каменеет.
— Дионис был также покровителем театра и драматических представлений. Великие Дионисии, проводившиеся в его честь, являлись главными театральными празднованиями древних Афин, где ставились трагедии и комедии.
Нис, сидящий во втором ряду, замирает с флягой вина в руке на полпути к рту: — Чего?
— Дионисос, поднимись на сцену. Ты будешь единственным и неповторимым советником своего двоюродного брата Гермеса на протяжении всей игры. Твоё слово не станет окончательным, но ты сможешь помогать ему принимать решения.
— Зашибись, как раз тот самый бухой долбоёб, который ни хрена не соображает, — бурчу я себе под нос.
Тим сгребает Ниса за отвороты пиджака и поддёргивает его с кресла — разумеется, под яростные вопли моего кузена: — Это костюм Prada, легавый! Не мни мне шмотки!
Он высвобождается из его хватки и направляется к нам сплошной шатающейся походкой. Оказавшись со мной бок о бок на сцене, он принимает скучающий вид:
— Ну и в какую игру играем, замаскированная залупа?
За спиной мастера игры то, что осталось от театрального занавеса, слегка колышется, и я выхватываю взглядом четыре разные пары обуви. На сцену ступают четыре новые фигуры — стук их подошв по деревянному полу остаётся единственным звуком, оглашающим зал, пока не воцаряется тишина.
— Это наши актёры. Двое мужчин и две женщины. Они будут меняться от сцены к сцене. Впрочем, их реальный пол не всегда будет совпадать с полом персонажа, которого они изображают, — поясняет мастер игры.
На всех четырёх актёрах надеты одинаковые маски: матово-белые у мужчин и чёрные у женщин; длинные волосы двух женских фигур позволяют легко отличить их от мужских. Одеты они в такие же чёрные балахоны, как и мастер игры.
— Феспид и Протей, — объявляет он, и двое мужчин синхронно кланяются. — Феспид из Икарии, согласно традиции, считается самым первым актёром в истории. Говорят, именно во время празднеств Дионисий он первым выделился из хора, изобретя саму суть актёрства и форму декламации.
Феспид делает шаг вперёд, давая публике возможность рассмотреть себя. Непослушные каштановые кудри спадают сверху на его маску.
— Протей, — продолжать ведущий, и двое актёров меняются местами. — Протей был морским божеством, известным своей способностью менять облик — подобно тому, как актёр меняет личины в зависимости от роли. Его дар к трансформации делает его фигурой, символически связанной с искусством перевоплощения.
После прощального поклона двое отступают в сторону, уступая место женщинам.
— Среди девяти муз — божеств греческой мифологии, дочерей Зевса и Мнемосины, считавшихся вдохновительницами искусств и наук, — перед нами Талия и Мельпомена.
Та, что, как я полагаю, изображает Талию, заходится в грациозном пируэте, и её светлые волосы взметаются вокруг вслед за движением.
— Талия была музой комедии и буколической поэзии, тогда как Мельпомена покровительствовала трагедии. — У последней прямые, острые чёрные волосы до подбородка, а передвигается она подчёркнуто неестественными, топорными движениями.
Все четверо отбивают театральный поклон, прежде чем отойти в сторону после представления.
Я не удерживаюсь от сокрушённого, недоверчивого фырканья: — Что, Уилл Смит и Брэд Питт не вписались в ваш бюджет?
Нис пихает меня локтем в бок: — Обожаю Уилла.
— Всего будет разыграно три различных секрета «Пандоры», — игнорирует нас мастер игры. — Как только закончится очередная сцена, тебе, Гермес, нужно будет определить, кто именно является её прототипами. Если ты угадаешь людей, стоящих за этим секретом, ты спасёшь одного из тех, кому грозит смертная казнь. — Он указывает на три греческие колонны. — Если же ошибешься, Немезида вонзит стрелу прямо им в грудь. Один правильный ответ спасает одного человека, выбранного случайно. Его имя ты узнаешь только в самом конце.
У меня не остаётся времени ни на ругань, ни на истерику, ни на очередную театральную выходку. Новое, кошмарное осознание мёртвой хваткой цепляется за мой разум.
— Но ведь одна из колонн пустует, — шепчу я.
За этим следует тихий смешок; он липнет к моей коже и превращает мои догадки в непреложный факт.
— Мы заполним её с помощью нашей публики.