АПОТИМПАНИЗМ
В Древней Греции верили, что театральная маска позволяет актёру воплотить божество или героя. Через голос и жест бог словно обретал плоть: сцена превращалась в священный ритуал, а актёр — в проводника божественной воли.
Гермес
Мои глаза мгновенно мечутся между двумя рядами партера, занятыми нами, и судорожно скользят с одного лица на другое. Кузены, братья, друзья… и один человек, который не вписывается ни в одну из этих трёх категорий, но которого я пока не знаю, куда причислить.
— Ты совсем из ума вы… — орет Зевс, но Гера в секунду затыкает его, сжимая его плечо и что-то быстро шепча на ухо. Мой кузен затихает, но его челюсть сжата настолько яростно, что, кажется, сейчас треснет.
За исключением него, никто больше не пытается проронить ни слова или затеять протест. Мы уже ко всему привыкли. Если очередная игра требует, чтобы кто-то из нас принял участие с риском сложить голову, значит, нам остаётся лишь покориться и шагнуть в неё. Спорить бессмысленно — это лишь пустая, никчёмная трата времени.
— Не волнуйтесь, я избавлю Гермеса от ответственности делать этот выбор своими руками. Мы вытянем случайный номер. И человек, сидящий на соответствующем кресле, поднимется сыграть с нами, — вещает ведущий.
Каким-то образом эта процедура отбора помогает мне хотя бы немного расслабить одеревеневшие мышцы. Одной тяжестью меньше. Хочется в это верить.
Мастер игры неторопливо прохаживается по сцене, поглаживая взглядом кресла, сцепив руки за спиной: — Почему бы нам не взять номер… десять? — Он заходится смехом и поворачивается ко мне. — Десять, именно так. Кто у нас восседает на кресле номер десять?
Десять.
В моей голове тревожным воплем вспыхивает предупредительный сигнал. Но он слишком далеко, и я никак не могу взять в толк, почему он скребётся изнутри и требует внимания. Впрочем, мне стоит сосредоточиться на игре.
— Везёт же как собаке, сука, нет! — выкрикивает Аполлон ровно в тот момент, когда Лав поднимается с места. — Нет, только не она. Я пойду вместо неё.
— Я понимаю, что все любят зубоскалить на тему того, что ты выставляешь себя Иисусом, а эти колонны на сцене — самое близкое к римскому распятию, но… Мне кажется, это перебор, — глумится мастер игры.
— Ах ты, сука… — шипит Аполлон, подаваясь вперёд всем телом, будто готовый в секунду рвануть и разорвать его на куски.
Хейдес мёртвой хваткой вцепляется в его предплечье, пытаясь всеми силами удержать на месте.
— Я пойду вместо неё, — подхватывает Тимос, уже делая шаг в сторону сцены.
Его останавливает глухой выстрел, ушедший прямо в потолок. Тим замирает как вкопанный, инстинктивно пытаясь нащупать оружие для защиты, которого у него больше нет.
— Ты у нас не номер десять, Тимос. Сядь на место и не дёргайся, иначе сдохнешь прямо здесь, — отрезает мастер игры. Он протягивает руку в белой перчатке: — Агент Лав, поднимайтесь к нам, смелее.
Кудрявая шевелюра Лав продвигается вдоль ряда кресел. Аполлон всё ещё стоит на ногах и провожает её взглядом с такой раздирающей болью, что я вынужден отвернуться — настолько это интимно и невыносимо. Она проходит мимо его брата, который слегка касается её плеча, прежде чем вернуться на место, и поднимается на сцену.
Из-за занавеса выныривает ещё одна фигура в маске и ведет её к третьей колонне, где прикручивает её ремнями и тросами, предварительно накинув на неё балахон. Когда софиты гаснут, я соображаю, что они меняют порядок колонн, чтобы запутать новоприбывшую с теми, кто уже зафиксирован на сцене.
Когда тухнет и остальной свет, погружая весь театр в непроглядную тьму, моё тело содрогается. Я слышу глухой стук подошв по деревянному настилу сцены, приближающиеся шаги, шорох раздвигаемого занавеса.
В ту секунду, когда они замирают, единственный прожектор выхватывает из тьмы золотистый луч.
В центре сцены стоят двое. Феспид и Протей. Они застыли друг напротив друга.
— Что, блядь, значит «она знает»?! — рявкает Феспид, заставляя меня вздрогнуть. Его голос раскатистым эхом ударяется о стены.
Протей отступает на два шага назад: — Отец, я сам без понятия! Но она сказала мне вещь, которая не оставляет сомнений. Она знает, что Гермес завязан в этом.
Феспид начинает судорожно метаться взад-вперёд, опустив голову к полу и нервно терзая подбородок: — Чёрт… Чёрт возьми! Мы не можем этого допустить!
— И что мы должны…
— Она должна умереть. Немедленно. Ты должен кончать её!
Протей, кажется, деревенеет на месте. Он выдавливает из себя какие-то невнятные слова, прежде чем сделать глубокий вдох: — Она моя дочь. Как я могу её убить?
Феспид отмахивается быстрым, пренебрежительным жестом: — Афродита и Хейдес — самые расходные фигуры. Её уход никто не заметит.
У меня перехватывает дыхание.
Моё сердце останавливается.
А затем разлетается на миллионы кровавых осколков. Я буквально чувствую, как оно истекает кровью внутри груди, пробитое сотнями крошечных острых щепок, которые впиваются глубоко в плоть. Они выбивают из меня весь воздух. Они заставляют меня согнуться пополам от этой адской, невыносимой боли.
Нис, кажется, всё понимает: он сгребает меня за руку и насильно выпрямляет, хоть сам находится в полубессознательном состоянии.
Это — постановка того самого секрета, о котором нам рассказал Локи всего пару дней назад. Это обязан быть он, других вариантов просто нет.
Хорошая новость заключается в том, что я смогу спасти одного из привязанных к колонне, а плохая — в том, что абсолютно все наши худшие догадки оказались правдой. Судьба Афри была предрешена ещё до того несчастного случая на крыше.
— Я не могу уби…
— Ты обязан! Никто, кроме нас, не должен знать о «Пандоре»! Никто из семьи! — рявкает Феспид, совершая резкий рывок к Протею. Он сгребает его за горло и швыряет на пол, заставляя его спину врезаться в доски с глухим ударом.
— Но она же моя дочь! Мы можем заставить её молчать! Мы можем…
— Она не будет молчать, ты прекрасно это знаешь! Она должна сдохнуть. Я хочу, чтобы ты её убрал, иначе за дело возьмусь я, и поверь — я не буду церемониться!
— Я не могу! — визжит тот, кто, как я уже точно знаю, изображает Кроноса. — Я не могу убить собственную дочь, отец! Не могу…
— Она всего лишь девчонка, пустое место! Мы заведём себе другую! Но эта должна исчезнуть, ты меня понял?! Она должна…
Одним рваным рывком я вырываюсь из хватки Ниса и вылетаю вперёд. Мой мозг абсолютно затуманен, за моими действиями нет ни капли логики. Я знаю лишь одно: этому дерьму должен прийти конец.
В секунду я сшибаю Феспида с Протея и впечатываю его в настил. — Хватит! — ору я, и мой срывающийся на навзрыдный плач голос только сейчас даёт мне понять, что я реву как отчаявшийся младенец. — Я понял, кто они! Я могу сказать! Завязывайте с этой хернёй, я больше не могу! Прекратите!
Я не могу ни секунды больше слушать, как мой родной дед отдаёт приказ об убийстве моей сестры так, будто речь идёт о назойливой мухе.
Актёр, изображающий Урана, усмехается, всё ещё не выходя из роли: — Это всего лишь одна смерть на всю семью. Сущий пустяк.
А я не из тех, кто спускает провокации.
Я налетаю на него, вцепляясь в эту дурацкую маску, приклеенную к его лицу: — Для тебя это был пустяк, а для меня — всё! Самое страшное и ужасное, что вообще происходило в моей жизни!
Я сам не осознаю, что делаю, пока не слышу глухой звук удара его затылка о деревянный пол. Я с размаху впечатал его голову в доски, ослеплённый яростью, которая бурлит в моём теле и выжигает вены.
Мужчина издаёт мучительный хрип, и проходит лишь мгновение, прежде чем кто-то хватает меня за плечи и волоком оттаскивает назад. Я и так знаю, что это Тимос, получивший отмашку от мастера игры. У Ниса просто не хватило бы сил.
Тим утаскивает меня к краю сцены, пока двое актёров судорожно поднимаются на ноги.
— Пусти меня, Ти, пусти…
Его лицо вырастает прямо перед моими глазами — буквально в пару сантиметров. Он обхватывает моё лицо ладонями — жёстко, решительно, не оставляя ни единого шанса на вырваться.
— Смотри на меня, Херм. Смотри на меня, сука, смотри!
Я подавляю всхлип и киваю: — Да смотрю я!
— Это просто провокация, а эти двое на сцене — всего лишь нанятые актёришки, которые играют роли! Нет никакого смысла отыгрываться на них. Ты должен довести эту сраную игру до конца и спасти мою сестру. Ты меня понял?! Ты меня слышишь?!
Я киваю, не прекращая плакать. Всё моё тело колотит от бешенства, а хватка Тимоса становится ещё сильнее, пытаясь выжечь во мне хоть каплю спокойствия и уверенности.
— Мы отомстим этому ублюдку, я тебе клянусь. Но прямо сейчас нам нужно спасать жизни.
— Ты слышал, что они говорили про неё? — шепчу я.
В его глазах проскакивает тень выжигающей тоски, за которой мгновенно вспыхивает что-то, предельно похожее на жажду убийства: — Да. Поверь мне, я из последних сил сдерживаюсь, чтобы не задушить их голыми руками. Я изо всех сил держу себя в руках, чтобы не слететь с катушек, Херм. Держись со мной. Остaвайся здесь. Рассудительным. Давай сделаем это.
Я ничего не добавляю — в том числе и потому, что он заставляет меня подстроиться под его дыхание. Он ведет меня, помогая восстановить ровный ритм. Никто не роняет ни звука, никто не перебивает нас, пока мы вместе вдыхаем и выдыхаем.
Убедившись, что я более-менее пришёл в себя, он отпускает меня и встаёт рядом. Мастер игры кивает — похоже, сам напуган тем, что я могу снова сорваться.
В глубине сцены софиты вспыхивают с новой силой, освещая три колонны.
— Итак, Гермес, кто же эти двое главных героев этого акта? Правильный ответ спасёт человека, закреплённого у центральной колонны. Ошибка приговорит его к смерти.
Я уверен в своём выборе на все сто: — Уран и Кронос.
Один из шестёрок подступает к центральной греческой колонне и сдёргивает мешок, скрывавший голову приговорённого. Каскад прямых светлых волос, глаза — синие, как самое глубокое море, и лицо, которое я узнаю мгновенно.
— Блю?! — визжит Афина.
Рот Блю заклеен полосой плотного скотча. Однако то, как широко распахнуты её глаза, передаёт весь тот нечеловеческий ужас, который она не способна вытолкнуть голосом.
Ещё одно доказательство того, что наш дед держит всю нашу жизнь на поводке. От него не укрывается ничего — даже самая крошечная деталь. Он чётко знает, кто нам дорог, знает, по кому нужно бить, чтобы заставить нас жить с чувством вины до самого конца дней.
Мой взгляд мгновенно находит Локи: он сидит в первом ряду, подавшись вперёд, не сводя с меня глаз. Насупленные брови и сжатая челюсть человека, который отслеживает каждую секунду происходящего с предельной концентрацией.
Мы замираем, гипнотизируя друг друга взглядами, пока тело Блю не уводят мимо меня. Афина уже ждёт у подножия сцены, готовая принять её и помочь. Хейдес, стоя неподалёку, контролирует, не нужна ли подстраховка.