Z, Y, X
Музы, дочери Зевса и Мнемосины, были богинями музыки, песен и танцев, а также дарили вдохновение поэтам.
Гермес
Распорядитель игры возвращает нас к реальности.
— Первый человек спасён. Теперь подумаем о двух других. У нас всё ещё остаётся Лав…
Прежние актёры исчезли. Свет меркнет, и в опустившейся темноте эхом разносится звук шагов. Ещё до того, как мрак рассеивается, я знаю, кого ожидать. На этот раз перед нами две женщины — Музы.
Талия и Мельпомена.
Талия достаёт из-под туники пачку бумаг. С такого расстояния я не вижу, что там написано, и не понимаю, что всё это значит. Последней она вытаскивает ручку.
— Одна подпись, — произносит она ровным, отстранённым тоном.
Мельпомена смотрит на оба предмета и, не колеблясь ни секунды, забирает их. — Одна подпись?
— Подпишешь эти документы — возьмёшь всю ответственность на себя.
Я прищуриваюсь и невольно делаю шаг вперёд, подгоняемый болезненным любопытством. Какого чёрта здесь происходит?
— Ты клянёшься? — шепчет Мельпомена; рука, сжимающая бумаги, едва заметно дрожит. — Если я подпишу, у остальных не будет никаких проблем с законом? Клянёшься?
Талия кивает и с нежностью кладёт руку ей на плечо. — Всё, что произошло, можно будет связать только с тобой. Никого другого из семьи не смогут обвинить. Но если ты не подпишешь…
Мельпомена резко вскидывает голову. — Если не подпишу?
— Если не подпишешь, виноваты будут все. Каждый, кто носит фамилию Лайвли, — последние три слова она произносит отчётливо, с особым нажимом. — Достаточно одной твоей подписи, чтобы освободить их.
Щелчком большого пальца Мельпомена выдвигает стержень ручки.
— Только я.
— Ты сможешь вынести тяжесть этой жертвы? Помни: пути назад уже не будет.
Кончик ручки приближается к первому листу.
— Если хочешь немного подумать — подумай. Необязательно подписывать прямо сейчас, — успокаивает её Талия.
Мельпомена высвобождается из её руки и отступает, увеличивая расстояние между ними, словно хочет оставить этот момент только себе, отгородившись от любого возможного вмешательства.
— Если Пандору найдут и откроют, эти документы сделают виновной тебя. Подписывая их, ты берёшь на себя ответственность за любые незаконные действия.
— Я поняла! — огрызается Мельпомена.
— Если не подпишешь, я обреку каждого члена семьи. Мы все вместе пойдём ко дну.
— Я сказала, что поняла! — кричит она, и голос на полуслове срывается.
Я больше ничего не слышу — только удары собственного сердца и тяжёлое дыхание Тимоса рядом со мной.
Мельпомена садится на пол и начинает подписывать бумаги. Я считаю: первая подпись, вторая, третья… шестая. В конце концов я уже не могу сосчитать, сколько раз она вывела на бумаге своё имя.
Я не понимаю. Не могу соображать.
Кто вообще способен на такое? Кто взвалит всё на себя, лишь бы спасти остальных членов семьи? И почему она сделала это, даже не возразив? Почему не боролась за то, чтобы подписал кто-то другой?
Когда распорядитель игры выходит вперёд и встаёт перед двумя актрисами, я понимаю: представление окончено. Хотя они всё ещё не выходят из образов и Мельпомена делает вид, будто продолжает что-то писать, спектакль завершён.
— Итак… Гермес, кто же два главных действующих лица этой тайны?
Дерьмо. А я-то, мать его, откуда знаю?
Видимо, у меня на лице всё написано, потому что распорядитель тихо посмеивается и постукивает пальцем по прикрытому запястью.
— Время дорого. Даю тебе пять минут на ответ. Иначе Немезида обрушится на первую колонну.
Прожектор вспыхивает над следующей жертвой. От одной мысли, что там может оказаться Лав, желчь подкатывает к горлу.
— Так, давай рассуждать, — бормочет Нис, внезапно совершенно протрезвев, и запускает пальцы в и без того растрёпанные волосы. — Кто у нас настолько самоотверженный идиот, чтобы взвалить на себя всю вину?
У меня есть одно имя. Я старался о нём не думать, гнал его прочь, убеждал себя, что это не может быть он. Только потому, что иначе будет слишком больно. Только потому, что тяжесть этого осознания меня уничтожит.
Аполлон.
Первым в голову пришёл именно он. Первый, кто вызвался бы спасти нас.
Но это не может быть он, правда? Не может…
— Ладно, начнём с чего-нибудь попроще, — возвращает меня к реальности Дионис. — Мы не знаем, кто подписал. Но вторым человеком может быть только Уран. Или Кронос.
Я машинально киваю. — Логично. По-другому никак. Но назвать нам нужно обоих.
Аполлон.
Аполлон.
Блядь, Аполлон.
Нет, нет, нет, нет. Это не он. Нет. Прекрати.
— Исключаем меня и тебя, — продолжаю я, пряча руки, чтобы никто не заметил, как сильно они дрожат. — Исключаем Тейю и Рею.
— Тейя слишком гордая, чтобы взвалить на себя вину Урана и Кроноса, — подхватывает он. — Рея… ну, она сука.
Мне хочется защитить мать, потому что, в конце концов, она всего лишь женщина, которой достался худший из трёх братьев… Но сейчас не время.
— И Кронос тоже отпадает, — продолжаю я. Распорядитель снова постукивает по воображаемым часам на запястье. — Он никогда бы этого не сделал. А если…
Мы с Нисом одновременно смотрим друг на друга, и, кажется, на его лице сейчас отражается ровно то же, что и на моём. Наши губы шевелятся одновременно, произнося одно-единственное имя.
— Гиперион!
Да. Чёрт возьми, да.
Аполлон бы это сделал, конечно, но всё это гораздо больше, чем мы. Это должен быть Гиперион. В моём списке он второй по вероятности. И чем больше я об этом думаю, тем сильнее убеждаюсь: такой поступок идеально соответствует тому человеку, каким был мой дядя.
— Папа… — голос Ниса дрожит, глаза затуманены слезами, которым, я уверен, он не позволит пролиться. — Это как раз тот безрассудный и до невозможности самоотверженный поступок, на который он был способен.
Грудь стискивает.
Иногда я так поглощён собственным горем, потерей сестры, что забываю: мой дядя тоже ушёл, а мои кузены страдают не меньше меня.
— Меньше минуты! — предупреждает распорядитель.
— Уран и Гиперион? Кронос и Гиперион? — спрашиваю я Ниса.
— Уран и Гиперион. — Он вскидывает руки. — Но окончательный выбор за тобой, ага? Я никакой ответственности не хочу, кузен.
— Десять секунд… — нараспев произносит незнакомец, управляющий игрой.
Девять.
Восемь.
Семь.
Шесть.
Да, логично. Гораздо логичнее, что убедил его Уран, а не Кронос. У них просто не было бы времени.
— Это Уран и Гиперион! — выпаливаю я ровно в тот момент, когда распорядитель объявляет:
— Время вышло!
В зале повисает тишина. Распорядитель игры стоит неподвижно, две актрисы наконец выходят из образов и торопливо скрываются за занавесом. Один из прихвостней Урана открывает лицо второй жертвы, привязанной к колонне.
Я едва не давлюсь слюной.
— Джек? — Хейвен произносит то самое имя, которое застыло у меня на кончике языка.
Джек Джонс, бывшая соседка Хейвен по комнате, когда та только приехала в Йель. Она дружила с Ньютом, Лиамом и Аресом, который тогда был Перси. Их отношения с Хейвен безнадёжно испортились после того, как Ньют вошёл в лабиринт и впал в кому. Джек утверждала, что виновата именно Хейвен — не сумела защитить брата, — и наговорила ей жестоких, подлых вещей. Мы думали, она исчезла, пока во время второго испытания Ареса она не приняла личность Ахилла. С тех пор мы с ней больше не пересекались.
Рот Джек ничем не заткнут — возможно, потому что Блю куда разговорчивее и куда больше склонна доставлять неприятности.
Но ужас на её лице очевиден. Грудь неровно вздымается и опадает, рот приоткрыт в отчаянной попытке втянуть как можно больше воздуха.
— Хейвен, пожалуйста, помоги мне, — умоляет она. — Я не…
Распорядитель поднимает руку раскрытой ладонью и приказывает ей замолчать.
— Мне жаль, Джек, но Гермес назвал неправильные имена. В сцене, которую вы только что видели, главными действующими лицами были не Уран и Гиперион. Вернее, Уран — да. Гиперион — нет.
Земля словно уходит у меня из-под ног.
Я хватаюсь за руку Ниса — и чтобы удержаться на ногах, и словно в надежде, что он поможет мне понять, что только что произошло. Мы ведь были так уверены… Если не Гиперион, то кто? Кто?
— Не похоже, чтобы эта девушка хоть кому-нибудь из вас была дорога, так что… Могу я отдать приказ Немезиде?
Мне никогда не было дела до Джек Джонс, и сейчас это не изменится. Но это не мешает чувству вины ползти по мне — склизкому, липкому.
— Позвольте нам хотя бы побыть рядом с ней! — кричит Хейвен. В нескольких креслах от неё Лиам тоже вскакивает с таким же решительным выражением лица. — Мы были её друзьями. Позвольте ей хотя бы в последний раз не оставаться одной.
В глубине души я надеюсь, что Хейвен нашла лазейку и сможет спасти Джек. Но почти сразу чувствую себя глупым, наивным идиотом: я прекрасно знаю, что остановить эту игру или обернуть её правила в нашу пользу невозможно.
Распорядитель игры вздыхает и согласно кивает, не забыв прежде напомнить, что нас окружили со всех сторон и, следовательно, за любой необдуманный поступок накажут и нас.
Хейвен и Лиам поднимаются на сцену и, обменявшись со мной полным сожаления взглядом, встают по обе стороны колонны, к которой привязана Джек. Та смотрит на них. Слёзы уже текут по её тёмной коже, а плечи сотрясаются от рыданий.
— Хейвен… — шепчет она.
— Не надо, — успокаивает её Хейвен, потом находит её руку и переплетает их пальцы. — Всё хорошо.
Джек шмыгает носом. Изо рта вырывается хрип, прежде чем ей удаётся выговорить следующую фразу.
— Мне жаль. Мне так жаль за всё. Я никогда не должна была…
— Джек, пожалуйста, — вмешивается Лиам. — Правда, не надо. Думай о чём-нибудь другом.
— Нет, надо. Потому что я не переставала об этом думать, — запинаясь, произносит она. — Столько раз мне хотелось хотя бы извиниться. Но я трусиха. Такая трусиха, что только смерть смогла выжать из меня хоть каплю храбрости. Жалкое зрелище.
— Человеческое, — поправляет Хейвен. Она улыбается так мягко, что никто бы никогда не поверил, что между ними были проблемы. — Ты человек. Я понимаю. Я прощаю тебя, Джек.
Та опускает голову и больше не сдерживает слёз.
— Всё хорошо, — добавляет Лиам, тоже берёт подругу за руку и крепко сжимает. — Никто из нас на тебя не злится.
— Боже, это невыносимо, — бормочет Тимос, даже не глядя на происходящее. Глубокие морщины прорезают кожу его лица, и из-за них он кажется ещё более измученным, чем из-за тёмных кругов под глазами.
Хейвен отпускает руку Джек лишь затем, чтобы достать из заднего кармана пачку бумажных платков. Вытаскивает один и начинает вытирать ей лицо, стирая слёзы, хотя те продолжают литься так обильно, что все её старания пропадают впустую.
— Немезида начнёт на счёт три, — предупреждает распорядитель.
Джек содрогается так сильно, что дрожь передаётся даже Лиаму, который всё ещё прижимается к ней.
— Эй, Джек? Помнишь прививку от меня? — обращается к ней Лиам с натужно-весёлой интонацией. — Z, Y, X, W, V…
Поначалу я просто ошарашенно смотрю на них. Особенно когда Джек начинает смеяться сквозь слёзы, а следом тихий смешок вырывается даже у Хейвен.
И происходит самая странная вещь на свете — то, чего никогда не случается во время этих психопатских игр. Лиам, Джек и Хейвен смеются. И все вместе произносят алфавит задом наперёд, держась за руки и ожидая.
Первая стрела прилетает настолько внезапно, что я зажимаю рот рукой. Она попадает Джек точно в лоб, мгновенно заставляя её замолчать. Я даже не заметил, как распорядитель закончил отсчёт.
Джек издаёт хрип, глаза распахнуты так широко, что, кажется, вот-вот вылезут из орбит.
Я резко вскидываю голову к верхним трибунам, где на позиции стоит Немезида и уже накладывает на тетиву вторую стрелу. Плавным движением она поднимает лук. Оттягивает тетиву, а затем выпускает её, скользнув пальцами так, словно перебирает струны арфы.
Она остаётся неподвижной, даже когда стрела рассекает воздух с такой скоростью, что невозможно различить даже её очертания.
Стрела вонзается в грудь Джек, которая, скорее всего, уже мертва.
Зрелище настолько жестокое, настолько неприкрытое, что к горлу подкатывает рвота. Я отворачиваюсь как раз в тот момент, когда Тимос встаёт передо мной — он чуть выше — и заслоняет происходящее, словно я ребёнок.
Но я тут же отодвигаю его и заставляю себя смотреть. Смотрю, потому что отчасти это моя вина и я должен нести за неё ответственность. Смотрю и тогда, когда выпускают третью стрелу и она вонзается Джек в живот.
Именно тогда Хейвен ломается, и Лиам обнимает её за плечи, пытаясь утешить. Двое людей Урана окружают их и заставляют спуститься со сцены, чтобы игра могла продолжиться.
Когда они проходят мимо нас, я не выдерживаю. Бросаюсь к Хейвен и притягиваю её к себе, прижимая лицом к груди. Крепко держу за затылок и зарываюсь носом в её медные волосы. Она рыдает — потому что иначе с её добрым сердцем и быть не может, — и даже мои отчаянные слова, которые я шепчу ей на ухо, не способны унять её слёзы.
Я говорю, что мне жаль, хотя это ничего не изменит.
А потом её уводят от меня, оставляя после себя ту же пустоту, которую я чувствую, когда рядом нет моих братьев.
Я успокаиваюсь, только когда вижу, как она находит убежище в объятиях Хайдеса. Его лицо бледнее обычного, а одного быстрого взгляда на ряды кресел хватает, чтобы понять: увиденное только что оставило след на каждом члене семьи.
Тело Джек отвязывают от колонны и накрывают чёрным полотном. Оно исчезает за кулисами театра, словно всего лишь ненужный больше спектаклю реквизит.