Гриффон стоит в устье пещеры, удерживая на плече мощными руками тушу оленя. Заметив меня, он хмурится. Позади него виднеются Ээро, Оскар из Дома Портных, Мерил из Дома Артистов и Сальватора из Дома Сапожников. Первые трое выглядят слегка пристыженными, словно их застукали с поличным за кражей меда.
Однако Сальватора буквально сверлит меня взглядом, готовая метать молнии.
И я знаю почему. Она считает, что я убила ее бабушку.
Несколько месяцев назад она прибежала к задней двери Аптеки. Бабушка лежала наверху в постели, остальные члены моей семьи были на дежурстве. Я оказалась единственным доступным Аптекарем.
— Моя бабушка, — задыхаясь, выдавила Сальватора. Она была одной из первых красавиц в деревне, не уступая Марине. Сальватора никогда не скрывала своей неприязни ко мне с тех самых пор, как в детстве я сдала ее священнику за кражу алтарной чаши. — Ей плохо.
— Какие симптомы? — спросила я, пока мы бежали по улицам.
— Лихорадка, — бросила бывшая одноклассница через плечо. — Сильный жар. Она бредит. Горло болит. И еще сыпь по всей спине.
В животе похолодело. Как раз накануне объявили запрет на спасительное медицинское вмешательство для стариков — только паллиативная помощь. Но бред и сыпь могут означать что угодно, успокаивала я себя.
Ровно до тех пор, пока не заглянула Амине в рот.
Задняя стенка ее горла была усыпана белыми пятнами.
Мой худший страх подтвердился. У Амины была стрептококковая инфекция, и, судя по низкому давлению и бешеному пульсу, уже начался сепсис. Поскольку во время осмотра она то и дело теряла сознание, я думала, она не заметила, как я осознала всю тяжесть ситуации.
Но она заметила.
Бабушка Сальваторы потянулась к моей руке, ее прикосновение из-за жара обжигало как печь. Голос, едва различимый из-за сильного отека в горле, походил на слабый вздох:
— Все хорошо. Я горжусь тем, что исполняю свой долг.
— Что с ней? — спросила Сальватора. Она так и металась из угла в угол у постели Амины.
— А где твоя мама? — поинтересовалась я.
— На примерке. — Страх исказил черты лица Сальваторы. — Соседка побежала за ней, а я — за тобой. Ты можешь помочь моей бабушке?
Я с трудом перевела дух.
— Думаю, у нее сепсис. Нужны антибиотики.
— Так дай их ей! — потребовала Сальватора.
— Она не может, — прошептала Амина. Ее левый бок затрепетал в судороге. — Помни о новом законе.
Глаза Сальваторы округлились. Она резко развернула меня к себе и приблизила свое лицо так близко, что мы едва не соприкасались носами.
— Ты можешь ее исцелить, — прошипела она. — Сделай это.
В памяти тут же всплыл образ изувеченного тела моего отца, а в ушах зазвучали мамины слова — так четко, будто она шептала их прямо сейчас:
«Это все моя вина. Мне не следовало выделяться».
Она дрессировала меня давать правильный ответ — единственный верный ответ, — когда кто-то просит нарушить правила.
— Это запрещено, — отчеканила я.
Но едва эти слова сорвались с моих губ, я поняла, что скорее отрублю себе руку, чем не попытаюсь спасти Амину. Мой первейший долг перед Долиной был долгом Аптекаря. Я не могла предать его, что бы ни гласил закон. Вырвавшись из хватки Сальваторы, я схватила свою сумку и принялась лихорадочно в ней копаться.
— Ты ищешь что-то, чтобы облегчить ее уход, да? — прорычала Сальватора. — Мерзкая, трусливая поборница правил! Ты можешь спасти ей жизнь, но не станешь этого делать!
Я почти не слушала ее. В моем наборе не было антибиотиков! У нас никогда не было больших запасов. Производство пенициллина Химиками требовало слишком много времени и ресурсов, поэтому мы берегли его для экстренных случаев. Случай Амины определенно подходил под это описание. Защелкнув замок чемоданчика, я вспомнила: Джонас как раз пошел к Химикам, чтобы пополнить наши запасы. Перехватить его по дороге или он уже вернулся домой?
Приняв решение, я выскочила наружу и действительно застала его на нашем крыльце.
— Антибиотики! — закричала я.
Выражение лица Джонаса за долю секунды сменилось от удивления и радости при виде меня до предельной собранности. В конце концов, он тоже был обучен аптекарскому делу. Он швырнул мне ампулу еще до того, как я подбежала. Поймав ее на лету, я развернулась на пятках и помчалась обратно к коттеджу Сапожников быстрее, чем когда-либо в жизни.
Но ворвавшись в дом, я поняла, что опоздала.
Сальватора рыдала, обняв безжизненное тело бабушки. Я слишком хорошо знала, как выглядит пустая человеческая оболочка, но на всякий случай проверила пульс. Женщина все еще горела от лихорадки, но этот жар уже начал рассеиваться.
Амина Броган была мертва.
Сальватора вскочила на ноги и с силой оттолкнула меня:
— Как ты смеешь прикасаться к ней! Ты убила ее!
— Сальватора! — прикрикнула Манола, ее мать, вбегая в коттедж. Хранитель Записей Дэвид следовал за ней по пятам — должно быть, именно ему она примеряла новую обувь. Манола оценила обстановку. Ее лицо окаменело, а затем исказилось от рыданий, когда взгляд упал на тело Амины.
— Что здесь произошло? — спросил Дэвид. Отец Саймона и Марины был тихим, проницательным человеком. Он смотрел на меня так, словно заранее знал, что я собиралась переступить закон.
— Моя бабушка заболела, а Роуз просто дала ей умереть! — в слезах закричала Сальватора.
Манола шагнула вперед и отвесила дочери звонкую пощечину. Хлест. Рот Сальваторы округлился от шока, а на щеке белым пятном проступил очертание материнской ладони.
Я подхватила свой чемоданчик и попятилась к двери, пытаясь скрыться от ненависти и чувства предательства, застывших в глазах Сальваторы. Не было никакого смысла говорить ей, что Амину невозможно было спасти, даже будь у меня антибиотики с самого начала. Сал бы меня не услышала.
Она потеряла бабушку и решила, что виновата в этом я.
Именно после того случая я начала втайне носить инсулин Ананси из Дома Ткачей, подсовывать нитроглицерин прабабушке Беате Гончару и контрабандой доставлять таблетки из ивовой коры седовласому Гефесту Водопроводчику, у которого были проблемы с сердцем и чьи скрюченные артритом руки кричали о целой жизни, отданной служению Долине. Только те, кому я помогала, знали о моих делах. Я не могла рискнуть и рассказать даже Джонасу, боясь, что в случае моей поимки его сочтут соучастником.
Сальватора все еще буравит меня взглядом. Что ж, ей я точно ничего не скажу.
— Роуз, — прерывает тишину Мерил. Ее голос — низкий и с легкой хрипотцой — идеально подходит для Артистов. — Что ты здесь делаешь?
Она делает шаг вперед, словно собирается пожать мне руку или обнять. Это высокая девушка с губами почти в тон коже и темно-каштановыми волосами под цвет глаз. Она со всеми ласкова и дружелюбна, даже со мной.
— Он привел меня сюда, — буднично отвечаю я, указывая на Альберта. Тот не отпирается, что я расцениваю как подтверждение. — А вы что здесь делаете?
Она виновато смотрит на свои мыски.
— Я обучаю их ближнему бою, — берет слово Гриффон.
Его голос звучит обыденно, будто он только что не признался в нарушении закона, столь же незыблемого, как и запрет на лечение стариков.
К своему удивлению, вместе с шоком я чувствую укол жгучей ревности. Я-то наивно полагала, что, если не считать школы или обеда на площади, все мы общаемся исключительно со своими собратьями по Дому, выполняя свои обязанности. Особенно после нападений животных, Векса и введения продовольственных карточек. Горько осознавать, что они собирались здесь без меня. Не то чтобы я ждала приглашения, но все же.
— Пожалуйста, сделай лицо попроще, будто не хочешь сварить из меня целебную настойку, — бросает Гриффон, и уголок его губ дергается. А затем, словно отмахиваясь от назойливого насекомого, он качает головой и поворачивается к Реатхе. — Куда деть оленя?
— На улицу, — сухо отвечает она, выступая вперед. — Надо же, какой насыщенный выдался денек. Кто-нибудь хочет чаю?
Ээро, Сальватора, Мерил и Оскар послушно идут за ней в жилую зону, протискиваясь мимо меня с опущенными глазами. Я же упрямо шагаю за Гриффоном, который направляется к подножию могучего дуба.
— Ты знал, что Химики прячутся здесь, — обвиняю я его. — И что ты после этого наговорил мне у Врат Эдема? — Я понижаю голос и комично развожу руками, передразнивая его позу. — «Правила созданы для того, чтобы их соблюдать, Роуз, и моя работа — следить за этим».
Он презрительно усмехается, сбрасывая тушу оленя на землю. На его поясе намотана тонкая, но прочная пеньковая веревка. Он разматывает ее и связывает задние копыта животного. Закрепив узел, он перебрасывает другой конец веревки через массивный сук в нескольких футах над землей и с глухим кряхтением поднимает тушу в воздух. Сухие бурые пятна на земле под деревом красноречиво говорят о том, что он занимается этим далеко не в первый раз.
Я настолько взвинчена, что толком даже не разглядела добычу.
Наш рацион внутри Стены по большей части энтотарианский — вегетарианская пища с добавлением съедобных насекомых ради белка и питательных веществ. Мясо животных приберегается исключительно для праздничных дней, и обычно его пускают на рагу или мясные пироги, чтобы каждый мог получить хотя бы по кусочку — и чтобы можно было разжевать жесткие куски старого домашнего скота. Но этот олень великолепен: в самом расцвете сил, его шерсть коричневая и лоснящаяся в лучах лесного света.
— Ты убил его, — произносит я, глядя на перерезанное горло.
Мне кажется, он проигнорирует реплику, но он отзывается:
— У него уже была сломана нога. Думаю, в яму провалился.
Я присаживаюсь на корточки, чтобы рассмотреть получше, и вижу, что он прав. Противоестественный угол указывал на перелом, который я не заметила из-за хлынувшей из шеи крови. Я мысленно оплакиваю оборвавшуюся жизнь. Пусть ты вернешься в ту самую Почву, из которой вышел.
— Ты избавил его от мучений, — бормочу я, поднося руку к собственному горлу. — Почему бы не отнести его в деревню?
Альберт выезжает из пещеры, за ним тянутся остальные, держа в руках дымящиеся кружки. Гриффон даже не удостаивает их взглядом.
— Они не станут скучать по тому, о чем даже не знают. — Он завязывает финальный узел на веревке. — А Химикам нужно как-то выживать, и они нужны нам.
— Лекарства, — догадываюсь я. Ну конечно. Пусть Дом Химиков и считает, что должен был исчезнуть ради собственного спасения, они все равно продолжают заботиться об остальной общине. Наше чувство долга высечено на подкорке. Дом Аптекарей нуждается в Химиках для производства антибиотиков и вакцин, Дом Фермеров использует их составы для борьбы с сорняками, а вся деревня зависит от их силиконовых герметиков для сохранения запасов еды.
— Ну да, лекарства, — с ядом в голосе выплевывает Сальватора. — В Долине все еще остались люди, которые предпочитают спасать, а не убивать.
— Это несправедливо, Сал, — заступается Мерил. Она ставит свою кружку на камень. Хотя она стоит поодаль от Ээро, своего нареченного, мне кажется, они идеальная пара. Оба такие приятные. Возможно, когда-нибудь они даже полюбят друг друга. — Роуз спасла немало жизней.
— А другие умирали под ее присмотром, — отрезает Сал, буравя меня взглядом. — И все потому, что ей жизненно необходимо следовать правилам.
Мне нечего на это ответить. Заявить во всеуслышание о моих тайных визитах к старикам — значит подвергнуть опасности тех, кому я помогаю. Мерил, Оскар и Ээро смотрят на меня с чем-то похожим на жалость. Лицо Сал куда менее благосклонно.
Внезапно меня накрывает волна первобытной эмоции, которую я не сразу могу распознать: это одиночество. Теперь, когда Джонаса не стало, у меня никого не осталось, и я понятия не имею, как заставить этих людей стать моими друзьями.
— Зачем вы тренируетесь? — спрашиваю я, пытаясь переварить все, что узнала за это утро. — Чтобы помочь Стражам, если…? — Но я теряю нить мысли.
— Мы думаем, что что-то приближ… — начинает Ээро, но Сальватора заставляет его замолчать одним лишь суровым взглядом.
— Это секрет, — отрезает она. — Верно, Гриффон?
С удивлением я обнаруживаю, что он стоит прямо у меня за спиной. Чувствуя, что вот-вот расплачусь, я намеренно повышаю голос и резко разворачиваюсь к нему лицом:
— Значит, теперь ты готов пойти против закона и собственных родителей? — спрашиваю я. — Но когда речь шла о спасении жизни Джонаса, ты этого не сделал? — Я швыряю это обвинение как яд, позволяя своей боли выбирать слова.
В его глазах вспыхивает ярость.
— Мы с родителями стремимся к одному и тому же, — выговаривает он ледяным, предупреждающим тоном. — К безопасности жителей Долины. Мы просто не всегда согласны с тем, как именно этого достичь. А ты сама всегда поступала в точности так, как от тебя ждали твои родители?
Жестокие слова в адрес двух покойников.
Мои ноздри раздуваются, и я с силой тычу пальцем ему в грудь:
— Мой отец научил меня вырезать аппендикс, который вот-вот лопнет, а мама показала, как выращивать и перерабатывать травы в спасительные лекарства. И если я все правильно поняла, ты не против, чтобы я отступила от их методов, когда страдать будешь лично ты?
Мерил восхищенно свистит. В этом звуке слышится одобрение, но я не могу расслабиться.
— Вы будете тренировать и меня тоже, — требую я, удивляя этим решением саму себя. Я никогда не стремилась к дракам, но пока убийца разгуливает на свободе, мне нужно уметь защитить себя и других. Но что еще важнее в эту минуту — без брата я отчаянно, дико, смертельно одинока. И этот бойцовский клуб Гриффона кажется моим единственным шансом обрести союзников.
Похоже, бабушка была права. Жизнь слишком тяжела, чтобы нести ее бремя в одиночку.
Но у Гриффона на этот счет иное мнение. Он наклоняется ко мне так близко, что нас разделяют считаные сантиметры — расстояние, почти достаточное для поцелуя.
— Я не стану тебя тренировать, — шипит он. — Тебе нельзя доверить нарушение правил. Ты не умеешь держать язык за зубами.
Сальватора фыркает:
— И то правда. Мне пришлось целый месяц драить туалет в часовне после того, как ты донесла на меня за ту чашу.
— Мне жаль, — искренне говорю я ей. — Правда, жаль.
— Твое «жаль» не гарантирует, что ты не проболтаешься снова, — огрызается она.
Они не знают о моих тайных визитах к пожилым людям, но должен же быть другой способ доказать мою верность. Я открываю рот в надежде, что нужные слова придут сами, но Мерил опережает меня. Добрая, мягкосердечная Мерил, которую я считала если не подругой, то как минимум дружелюбной.
— Это правда, Роуз, — мягко произносит она. — Я знаю, что ты хочешь как лучше, но… ты слишком правильная. И к себе, и к остальным.
— Вот почему я не мог рассказать Джонасу, чем мы тут занимаемся, — признается Ээро, виновато пожимая плечами. — Я знал, что он тут же побежит к тебе.
Я едва сдерживаюсь, чтобы не закрыть ладонью свое родимое пятно — старый защитный рефлекс. Эта несправедливость ранит глубже всего: они считают меня бездумной фанаткой правил. Нет смысла объяснять им, сколько раз бабушка и мама заклинали меня никогда не высовываться. Они увидят в этом лишь жалкие оправдания. Я и сама теперь с трудом понимаю, почему так сжалась после смерти отца, почему так панически боялась оступиться. Сейчас я словно смотрю на себя со стороны, и мне не нравится то, что я вижу.
Если и есть в трагедиях хоть какой-то плюс, так это то, что они вмиг срывают любые шоры.
— Клянусь жизнью, я никому не скажу. — Мой голос дрожит от подступающих слез. Я обвожу взглядом каждого из них, заставляя увидеть искренность в моих глазах. — Даю вам слово. Пожалуйста, позвольте мне присоединиться.
Реатха, Альберт и Мари хранят молчание, предоставляя право выбора тем, кто все еще остается частью общины Долины. По лицам Ээро и Мерил видно, что они готовы уступить. Оскар, кажется, тоже склоняется к согласию, когда голос Сал наотмашь разрезает воздух:
— Да ты слишком хрупкая, — заявляет она. — Слишком жалкая. Ты ведь даже нож в руках держать не умеешь.
И тут я вижу свой шанс. Возможно, я никогда в жизни не замахивалась мечом, но в ножах я разбираюсь получше многих. Я решительно шагаю к подвешенной туше, выхватываю охотничий клинок Гриффона из того места, где он его оставил, и одним точным движением вонзаю его в брюхо оленя, ведя линию ровно настолько глубоко, чтобы рассечь плоть, но не задеть внутренние органы. Содержимое желудка тут же вываливается на траву.
Я приступаю к потрошению животного. Я никогда не присутствовала при забое скота, но анатомию знаю досконально. Уверенными, почти хирургическими движениями я вырезаю кишечник и откидываю его в сторону. Затем извлекаю сердце, печень и почки. Мои руки действуют ловко и профессионально. Я аккуратно раскладываю органы на плоском камне неподалеку.
Весь процесс занимает у меня от силы пару минут.
Закончив, я оборачиваюсь, тяжело дыша, и поднимаю окровавленный нож:
— Я способна учиться.
Лицо Реатхи озаряет хищная, одобряющая улыбка.
Уголки губ Гриффона слегка приподнимаются, и мое сердце тут же пускается вскачь. И неважно, что те годы, когда я сохла по нему, кажутся теперь чужой далекой жизнью — мое тело слишком хорошо помнит, что делает со мной его улыбка. Я изо всех сил сдерживаю ответную ухмылку, готовую расплыться на моем лице.
— Я голосую за то, чтобы принять ее, — заявляет Ээро, округлив свои карие глаза.
— Поддерживаю, — отзывается Мерил. — Лучше пусть она будет с нами, чем против нас. — Ее прагматизм немного задевает, обнажая отсутствие веры в меня, но, положа руку на сердце, я не могу ее винить.
— Ладно, — бурчит Сал. — Но исключительно потому, что если мы ее не возьмем, она нас заложит. А если будем держать ее поблизости, она не сможет донести, не подставив саму себя.
Щеки обдает жаром. К счастью, Оскар вовремя переключает всеобщее внимание на себя.
— Лично я готов сказать «да», — произносит он с лукавым огоньком в глазах, — если у тебя хватит смелости пройти тест на голое доверие.
Оскар на год младше меня — подтянутый, серьезный парень с коротко остриженными черными волосами. Он впервые обращается ко мне напрямую. Я прикусываю губу, глядя, как он берется за край своей рубашки и начинает стягивать ее через голову. Если не давать волю мыслям, во мне еще бурлит достаточно адреналина, чтобы сорвать с себя одежду. Кажется, у меня просто нет выбора. Я больше не вынесу этой давящей, глухой боли одиночества. Если это та цена, которую нужно заплатить, чтобы стать своей — пусть будет так. Я хватаюсь за подол рубашки и тяну его вверх.
— Воу-воу, полегче! — выпаливает Ээро, бросаясь ко мне, чтобы остановить. — Это тест на доверие с падением, Роуз! Падение спиной вперед! Просто… просто падение!
Мое лицо вспыхивает пунцовым цветом, и я испуганно дергаю рубашку вниз. Слава Стене, на мне было нижнее белье. И все же я не нахожу в себе сил взглянуть кому-либо в глаза.
— Ну конечно, — бормочу я, сгорая от стыда. — Очевидно же, я именно это и имела в виду.
Сальватора буквально заходится от хохота. Оскар ошарашенно смотрит на меня, держа в руках свою снятую рубашку:
— Ты просто забрызгала ее кровью, когда потрошила оленя. Я собирался зайти внутрь и застирать ее.
— Испытание проходит вон там, — поясняет Мерил, указывая на валун высотой примерно по плечо, лежащий чуть дальше дерева с оленем. — Ты закрываешь глаза, отбрасываешь все свои страхи и падаешь спиной назад, доверяя нам и зная, что мы тебя поймаем.
Я судорожно киваю. Интересно, люди вообще выживают после того, как случайно раздеваются наполовину перед компанией, чье расположение им жизненно необходимо завоевать? Если я прямо сейчас не переключусь на действие, то просто умру со стыда. Я подбегаю к валуну, быстро карабкаюсь на него и поворачиваюсь к ребятам спиной.
— Готовы? — кричу я.
И не дожидаясь ответа, я просто шагаю в пустоту.
Я словно вечность нахожусь в состоянии свободного падения; каждая клеточка моего тела кричит, я проклинаю собственную глупость и то, как опрометчиво ввязалась во все это — в этот лес, в требования обучать меня, в этот дурацкий тест. В моей жизни никогда не было людей за пределами семьи, на которых я могла бы безоговорочно положиться. Что ж, по крайней мере, удар о землю вырубит меня на какое-то время. Может, я даже забуду, какой дурой только что себя выставила.
Но в следующий миг я мягко приземляюсь на сплетение чужих рук.
Не веря собственным глазам, я снизу вверх смотрю на их лица. Ээро выглядит довольным, Мерил — кажется, гордой, Оскар — заинтригованным, Сальватора — настороженной, а Гриффон…
Выражение его лица я прочесть не могу.
Но абсолютно каждый из них протянул руки, чтобы поймать меня.
На этот раз я не пытаюсь сдержать слезы, когда они подступают к глазам. Они дают мне шанс.