ЗАНАВЕС
Главными символами Диониса были тирс — ритуальный жезл, увенчанный сосновой шишкой и обвитый виноградными лозами, символизирующий жизненную силу и опьянение, — и канфар, чаша для питья с высокими ручками. А чтобы подчеркнуть дикую и столь же разрушительную природу бога, его часто изображали в сопровождении пантеры.
Гермес
Распорядитель игры снова берёт слово.
— Теперь мы знаем, что последней осталась Лав. Тебе придётся очень постараться, Гермес, если не хочешь, чтобы она закончила так же.
Краем глаза я замечаю, как дёргается челюсть Тимоса. Уверен: если понадобится, он без раздумий встанет перед сестрой и примет стрелы на себя.
Я спас Блю.
Я подвёл Джек.
Я должен спасти Лав.
Должен ради неё, ради Тима, потому что не смогу смотреть, как он теряет сестру. Я знаю, что это такое. Ради Аполлона, который влюблён в неё и даже самому себе не способен в этом признаться. И ради меня тоже, чёрт возьми.
— Переходим к последнему представлению!
Зал снова погружается во тьму. Следом раздаётся уже знакомый стук подошв по деревянным доскам, а затем вновь вспыхивают прожекторы. Один освещает колонну, к которой привязана Лав: теперь уже без капюшона на голове, но с заклеенным широкой серебристой лентой ртом. Другие выхватывают из темноты новых актёров.
На этот раз мужчину и женщину. Кажется, Феспис и Талия.
— Помните: пол актёров не обязательно совпадает с полом тех, кого они изображают, — нараспев напоминает распорядитель игры. — Давайте, ребята. Покажите всё, на что способны.
Феспис и Талия идут.
По кругу.
Ни на секунду не переставая наблюдать друг за другом, изучая каждую мелочь. Они продолжают двигаться, а свет над ними играет с их силуэтами, рождая гипнотические тени и блики. Они присматриваются друг к другу так, словно ещё не решили, кто здесь добыча, а кто охотник.
— У меня такое чувство, будто вы хотите меня убить, — произносит Талия с коротким смешком.
— Всегда приятно иметь дело с сообразительными людьми.
Талия отступает, не прекращая кружить, словно эти лишние несколько шагов способны спасти её от судьбы, которая, похоже, уже предрешена.
— Я решил дать тебе десять минут, — продолжает он.
Десять, — кричит голосок у меня в голове.
Но почему?
Десять. Выпавшее число, кресло, на котором сидела Лав.
Десять. В мутных воспоминаниях я вижу Люцифера: он улыбается мне и называет меня так, но я уже не могу вспомнить звук его голоса.
Может, я просто схожу с ума, а всё это — совпадения.
— Можно хотя бы узнать, почему вы хотите меня убить? — снова спрашивает Талия.
Феспис прекращает свой танец точно под светом прожектора. Раскидывает руки к небу.
— Ты знаешь.
Талия тоже замирает.
— Я знаю?
— Ты знаешь то, чего знать не должна.
— Боюсь, вам придётся выражаться конкретнее.
— Ты знаешь о Гермесе.
— Я знаю о Гермесе?
— Ты знаешь то, чего не должна знать.
— Я ничего не знаю.
— Ты знаешь достаточно, чтобы быть опасной. Угрозой, которой нельзя позволить прожить ни секунды больше.
— Я не понимаю, клянусь.
Они перебрасываются репликами с бешеной скоростью. Говорят, не переводя дыхания, не оставляя между фразами ни единой паузы. Будто дерутся, нанося удары, только вместо кулаков у них слова.
Слова, которых я не понимаю.
— Если я представляю опасность… — Талия разглаживает одежду. — Почему просто не уволить меня? Вы можете выгнать меня и отправить на другой конец света.
— Потому что только твоя смерть позволит мне спать спокойно, разве ты не понимаешь? Я могу отправить тебя хоть за десять миллиардов километров отсюда, и всё равно ты останешься проблемой. Навязчивой мыслью, которая застревает в голове и никак не хочет уходить.
Голосок у меня в голове становится громче.
Десять миллиардов…
Нет, я схожу с ума. Это совпадения. Это…
Дерьмо.
— Тогда сделайте это, — заявляет Талия и театральным жестом словно предлагает ему себя. — Убейте меня. Сейчас. Здесь. Быстро. Чего вы ждёте?
Феспис запрокидывает голову и от души смеётся.
— О нет, я сам этого делать не стану. Зачем пачкать руки, если можно превратить всё в развлечение?
— Что вы имеете в виду? — запинается она.
— Я имею в виду, что сейчас ты пойдёшь со мной, и мы сыграем в одну игру.
Мне больше не нужно смотреть представление.
Двое актёров продолжают играть, но я отключаюсь от их голосов и остаюсь наедине со своими мыслями. Они мечутся, бешено гонятся одна за другой, сталкиваются, пока не сливаются в сплошной хаос.
На меня обрушиваются истины — одна за другой, столько сразу, что я не знаю, с какой начать, за какую ухватиться.
Феспис и Талия изображают Кроноса и Люцифера.
В этом я не сомневаюсь.
Это та самая ночь, когда мы играли на том поле и мне пришлось пожертвовать его жизнью.
Люцифер узнал о Пандоре.
Кронос убил его не только для того, чтобы наказать меня за то, что я не выполнял свои обязанности на Олимпе.
Люцифер выяснил, что я часть Пандоры. Вот почему Кронос во что бы то ни стало хотел от него избавиться. А игра со мной была наказанием за то, что я не работал так, как ему хотелось.
Но как Люцифер это выяснил?
И как мой отец понял, что он знает?
Я даже не жду вопроса от распорядителя игры. Просто выдаю ответ, чтобы как можно скорее спасти Лав.
— Это Кронос и Люцифер.
Рядом Тимос издаёт удивлённый хрип.
— Герм, ты уверен? Ты ведь даже не…
— Уверен.
Даже с расстояния в несколько метров мне кажется, будто я вижу глаза распорядителя, скрытые за маской, за этими двумя крошечными прорезями.
Он молчит.
Не шевелится.
Оставляет нас висеть в неизвестности, ожидающими приговора.
Наконец он делает единственное движение. Поднимает руку и долго чешет затылок, а затем начинает мычать себе под нос, всё громче и громче.
— Ну что ж, один мертвец из трёх — всё равно неплохой результат. Могло быть гораздо хуже, Гермес. Поздравляю.
Ему достаточно одного движения рукой, чтобы приказать своим людям освободить Лав, но Тимос не ждёт ни секунды. Он бросается к подножию колонны, готовый поймать сестру в объятия. И никому больше не позволяет даже прикоснуться к ней.
Распорядитель игры выходит в центр сцены. За его спиной выстраиваются четверо актёров, участвовавших в представлении. Все одновременно кланяются, словно благодарят рукоплещущую публику.
Но перед ними — только тишина и ошеломлённые взгляды.
Актёры уходят. Немезида уже исчезла.
Когда двое Лиакос возвращаются ко мне и игра окончательно заканчивается, кажется, к ним вернулась прежняя дерзость. Нис уже вернулся к нашей семье, которая, напротив, не решается даже пошевелиться из страха, что кто-нибудь из снайперов на трибунах откроет огонь.
— Ты ведь понимаешь, что ЦРУ скоро будет здесь и повяжет вас всех до единого? — спрашивает Тим.
Распорядитель поворачивается спиной к зрительному залу, чтобы смотреть только на нас. — Не надо, Тимос.
В том, как он это просит, есть что-то странное. Будто за словами скрывается какой-то смысл, который мы никак не можем уловить.
Распорядитель игры поправляет капюшон туники и, пользуясь этим движением, слегка приподнимает маску, закрывающую лицо.
Отводит её ровно настолько, чтобы мы увидели половину лица.
Два знакомых глаза.
Розоватые губы.
Светлая прядь волос.
Холодное выражение лица.
Лицо моей матери, Реи Лайвли.
Прежде чем я успеваю хоть как-то отреагировать, она снова прячется и прикладывает указательный палец к губам. Потом запускает руку в складки одежды, совершая двусмысленные, нарочито театральные движения.
— Но… — пытаюсь начать я.
Она постукивает пальцем по уху. Кто-то следит за всем происходящим. Кто-то нас слушает. Скорее всего, сам Уран.
Рея окидывает взглядом пространство вокруг как раз в тот момент, когда другой мужчина в маске кричит ей из-под сцены:
— Все вышли! Уходим, немедленно!
И тут же скрывается за кулисами.
Моя мать поворачивается к остальным членам семьи. Делает два шага влево, потом полшага вправо. Начинает быстро двигать руками. Складывает движения, совершенно мне непонятные, настолько странные, что я уже начинаю задаваться вопросом, не съехала ли она с катушек.
Это длится всего несколько секунд, после чего она торопливо сбегает по ступенькам и бросается прочь.
Тимос и Лав уже спрыгивают со сцены, собираясь её схватить, когда Локи начинает размахивать руками, пытаясь привлечь наше внимание.
Я складываю два и два за секунду.
Рея не делала случайных жестов. Она говорила на языке, которого никто из нас не знает, чтобы Локи мог её понять, не используя голос и не позволяя Урану услышать сказанное.
Я добираюсь до него, перепрыгивая через две ступеньки разом.
— Что она сказала? Локи, что она сказала?
Теперь всё внимание приковано к нему. Семья смыкается вокруг, толпясь так, словно перед ними настоящее божество.
— Распорядителем игры была наша мать, — шепчу я своим братьям.
Тейя распахивает рот.
— Вот грязная сука. Никогда не доверяйте женщине, которой хватило духу трахаться с Кроносом Лайв… — Она обрывает себя, встретившись взглядами с племянниками. — Что? Подождите, вот скажу Аресу. На его фоне мои слова ещё покажутся комплиментами.
Единственный, кто не выглядит хоть сколько-нибудь потрясённым, — Аполлон. Уголки его губ приподнимаются.
— Я так и думал. Именно такой ход и был нам нужен, чтобы получить ещё один шанс против Урана.
— Простите, а разве это не значит, что она нас предала? Или я смотрела какую-то другую игру? — спрашивает Тейя, скрестив руки на груди. — Боже, как же мне хочется догнать её, схватить за волосы и приложить головой о стену.
— Рея такая же, как я, — резко сообщает Аполлон.
Я поднимаю указательный палец.
— Сейчас переведу загадочную фразу моего брата на человеческий: Рея делает вид, будто тебя поимела и предала, а на самом деле спасает твою задницу. Вот и всё.
В глазах моей тёти на миг вспыхивает веселье, прежде чем лицо снова становится серьёзным. Хайдес и Тена тоже кивают, подтверждая нашу трактовку.
Тем временем Локи повторяет — кажется, те же самые жесты, которые показывала моя мать. Он хмурится, словно пытается как можно точнее восстановить их в памяти и прокрутить ещё раз, прежде чем передать нам смысл.
— Они должны мне доверять. Я и Эрос поможем им, когда они доберутся до Олимпа.
Эрос?
— Эрос? — эхом повторяет Афина.
Тимос вздыхает, проводя ладонями по лицу.
— Эрос — это тот гном в вырвиглазной одежде, который работал вместе с Дейзи. Он ещё жив?
— Судя по всему, да. И нам предлагается довериться ему и… Рее Лайвли? — Афина морщит нос.
— Простите. — Зевс останавливает нас, затем указывает на Локи. — А кто гарантирует, что он говорит правду? Что, если он всё ещё шавка Урана и заодно с Реей? Если они оба нас предают?
Локи тут же смотрит на меня, глаза налиты ужасом. Он начинает мотать головой, бормоча едва слышно:
— Эйч, клянусь тебе, я не врал. Я сказал вам то, что она…
Лав проходит передо мной и встаёт рядом с Локи. Кладёт руку ему на плечо.
— Она стояла лицом к вам, это правда, но я находилась по диагонали. Я видела значительную часть её движений и знаю американский жестовый язык, ASL. Хотя кое-что от меня ускользнуло, то, что я увидела, совпадает с его версией. Локи не соврал.
Я сразу замечаю, как его тело расслабляется и возвращается в естественное положение.
— Значит, вот почему Рея просила дать ей время сбежать, — бормочет Лав. — Если мы её схватим, она не сможет помочь нам там, на Олимпе. Логично, но полностью доверять ей я всё равно не могу.
— И не будем, — отвечает её брат. — В первую очередь будем доверять самим себе. А потом, если прижмёт совсем серьёзно, решим, принимать ли чужую помощь.
Но меня удивляет другое: мне не понадобились гарантии Лав.
В ту секунду, когда Локи передал нам слова Реи, я ему поверил.
В ту секунду, когда Зевс высказал вполне обоснованное сомнение, я всё равно продолжил верить Локи.
Мне окончательно и бесповоротно пиздец.
Но сейчас не время отправляться в путешествие по собственным чувствам.
Мне нужно пространство. Воздух. Время подумать и заставить свои тупые нейроны наконец зашевелиться.
Я отхожу от семьи, которая всё ещё громко спорит в ожидании подкрепления ЦРУ. Лёгким прыжком усаживаюсь на край сцены, свесив ноги. Носки моих блестящих Converse едва касаются пола.
Мои воспоминания — ключ.
Проблема в том, что я не знаю, что именно должен искать.
Остаётся только один вариант: понять, где искать.
Чертовски бесит иметь ответы на вопросы, которых ты не знаешь. То есть ответы у меня есть, но я понятия не имею, какие вопросы должен себе задать.
Блядь, Арес пережил те семь смертельных игр — при всей своей бестолковости, — а я не могу разгадать эту загадку? Серьёзно?
Герм, ты способен на большее. Проснись уже наконец.
Может, стоит начать с десяти.
По движению воздуха слева я понимаю, что кто-то только что сел рядом. Запах Хейвен тут же заполняет мои лёгкие.
— Эй, Маленький Рай.
— Мы у финишной черты, — шепчет она. — Последняя игра.
— Ага.
Она берёт меня за руку и переплетает свои пальцы с моими.
— Tha ta kataféroume. («Мы справимся» — по-гречески.)
Я слегка отстраняюсь и удивлённо смотрю на неё.
— С каких это пор ты знаешь греческий, PP?
— Учу понемногу. Ничего особенного, правда. Знаю совсем чуть-чуть — короткие фразы, отдельные слова.
— А я-то думал, на уроках Хайдес учит тебя только просить его вылизывать тебе киску с причмокиванием.
Несмотря на весь ужас происходящего, после жестокой игры, когда над нами уже нависла поездка в Грецию, Хейвен разражается хохотом.
Громким, совершенно неприличным — настолько, что вся семейка Яблока поворачивается и принимается на нас глазеть. Она этого даже не замечает и, если уж на то пошло, заражает смехом и меня, пусть я смеюсь куда тише.
Она хохочет так сильно, что отстраняется от меня и заваливается назад, укладываясь спиной на деревянный пол сцены. Я со вздохом тут же следую её примеру.
Так и лежим, глядя в обшарпанный, грязный потолок.
Лежим неподвижно, пока свет не начинает гаснуть, а остальные не перестают разговаривать.
Я остаюсь лежать, даже когда Хейвен поднимается, зовёт меня и говорит, что нам пора уходить.
Остаюсь лежать, когда слышу, как остальные члены семьи быстрым шагом проходят мимо и удаляются.
Даже когда Тимос и Лав кричат, чтобы я поторапливался.
Даже когда Аполлон касается моего колена и произносит моё имя.
Я остаюсь до самой тишины.
Когда я чуть приподнимаю голову, единственный человек, который всё ещё здесь и ждёт меня, — Локи.