МЫ БУДЕМ СМЕЯТЬСЯ НАД ЗОЛОТЫМИ БАБОЧКАМИ
Когда Пандора открыла ящик, все беды вырвались в мир. Единственное, что осталось внутри, — надежда. Одни считали её даром, другие — обманом. Потому что надеяться — значит сопротивляться, но ещё и обманывать себя. И никто не знает, чего из этих двух вещей на самом деле хотел Зевс.
Гермес
Тим, Хайдес и Аполлон укладывают багаж на верхние полки частного самолёта ЦРУ.
Я сижу; место рядом со мной пустует, как и два кресла напротив. Смотрю в иллюминатор и барабаню пальцами по столешнице откинутого столика. На взлётной полосе снуют сотрудники ФБР и SWAT: переговариваются между собой и проводят последние проверки перед тем, как разрешить вылет.
Первым ко мне подсаживается Лиам.
— Эй.
Я всё ещё наблюдаю за незнакомцами снаружи.
— О чём тебе говорит число десять?
— Что?
Перевожу взгляд на друга.
— Если я говорю «десять», о чём ты думаешь? Мне нужны идеи, — поясняю я.
Лиам медлит, а потом улыбается.
— Знаешь, что мне в тебе нравится?
— Подозреваю, очень многое. Можешь ограничиться кратким списком.
Он игнорирует мой приступ тщеславия.
— Ты спрашиваешь моё мнение по каким-то запредельно сложным вопросам так, словно я могу быть не менее полезен, чем кто-либо ещё в этой семье.
— Ты умный, Лиам. Просто тебе плевать на то, чтобы это доказывать.
Я вздыхаю и краем глаза не упускаю ни одного движения Локи. Сейчас он тоже помогает укладывать дорожные сумки.
— Так что у тебя автоматически ассоциируется с числом десять?
— Не знаю. Десять заповедей?
Арес устраивается рядом со мной, не удержавшись от тихого болезненного звука. Огнестрельная рана всё ещё заживает, но одним из условий соглашения, позволявшего нам попасть на Олимп, было его присутствие. Поэтому нам не оставалось ничего другого, кроме как взять его с собой — вместе со всей необходимой медицинской помощью.
— Ты серьёзно спрашиваешь совета у Лиама?
— А у тебя есть идеи, великий гений? — подначиваю я.
Он пожимает плечами.
— Нет. Но десять заповедей тут точно ни хрена ни при чём. — Он вскидывает руки и смотрит на Аполлона, который сидит в ряду кресел справа от нас. — При всём уважении к твоему отцу, конечно.
Аполлон не удостаивает его ответом, потому что в проходе появляется Лав, и он хватает её за запястье, мягко, но настойчиво усаживая рядом с собой.
Тимос садится прямо перед ними, прихватив с собой Локи. Последний бросает взгляд в нашу сторону.
— Все сели! — рявкает Тим, перекрикивая всю семью. — Сейчас взлетаем. Ремни пристегнуть. И… Дионис, я сказал сесть. К мини-бару сходишь потом.
Зевс окликает брата, и тот наконец плюхается в кресло с раздражённым фырканьем.
Рядом с Лиамом устраивается Хейвен.
— О, наконец-то хоть кто-то умный, — приветствует её Арес. — Привет, бывшая Коэнсоседка.
Хейвен подмигивает ему.
— Блядь, — внезапно выдаёт Арес, уставившись на меня. — Ты же тот, кого в самолётах всегда тошнит, да? Эй, Зевс, давай поменяемся!
— Я кое-что поискал, — бормочу я, возвращаясь к главной теме. — Копал как сумасшедший, но ничего потенциально полезного не нашёл.
— И что ты нашёл, Герми? — спрашивает PP. — Может, если подумаем все вместе, сумеем вытащить из этого хоть что-нибудь толковое.
Я начинаю говорить без единой паузы, выдавая целый поток слов, который уже успел выучить наизусть, пока часами рыскал по интернету и немногочисленным книгам, лежавшим у меня в комнате.
— Судя по всему, число десять обладает сильным символическим значением во множестве культур, религий и эзотерических систем. Его часто считают числом завершённости и совершенства. Это равновесие.
Арес согласно кивает.
— Верно. В математике тоже. Один плюс ноль даёт один — возвращение к истоку, к единству. Совершенство порядка.
— В некоторых китайских традициях оно тоже означает завершение цикла, возвращение к Единому, — продолжаю я.
Хейвен щурится.
— Ладно, логично. Ты думаешь, что десять каким-то образом связано именно с тобой. Тогда можно предположить, что ты — конец цикла, замыкающий Пандору, верно? Последняя часть Пандоры, которая завершает всю конструкцию.
— Да, — подтверждаю я. — К тому же выводу я пришёл, когда нашёл трактовку числа десять в алхимии. Оно символизирует завершение Великого Делания — Magnum Opus, кульминацию алхимического процесса.
— А этим Великим Деланием тогда получается проект Пандоры, начатый Ураном. Идея прошла через голову Ареса, затем через руки Танатоса, а после была разделена между её участниками. И ты — последний из них, финальная точка, — рассуждает Лиам вслух.
Я улыбаюсь ему, не произнося того, что думаю и думал всегда.
Он не глупый. Ему просто нужен толчок.
Надеюсь, никто сейчас не произнесёт «Санторини», иначе мы его потеряем.
Хотя вряд ли. В салоне самолёта стоит абсолютная тишина. Похоже, все вокруг слушают наш разговор, просто не вмешиваются.
— А с греческой мифологией… есть какая-нибудь полезная связь? — спрашивает Тимос, сидя со скрещёнными руками и привычно хмурясь так, будто собирается кого-нибудь прибить.
— Троянская война длилась десять лет. Столько же Одиссей добирался обратно на Итаку. — Я провожу ладонями по лицу, а затем откидываю назад бесформенную массу кудрей. — В греческих мифах вообще часто встречаются десятилетние циклы. Например, Кронос правит десять лет, прежде чем Зевс восстаёт против него и захватывает власть. Олимпийские боги десять лет сражаются с Титанами в Титаномахии. Из-за этого десять можно воспринимать как число космической войны, после которой возникает новый божественный порядок.
В нашем случае победа над Ураном и Пандорой тоже приведёт нашу семью к новому порядку. Мы свергнем его, как прежде свергли Титанов, и начнём новый цикл.
Каждая деталь сходится. Всё действительно кажется связанным…
Но ничего из этого не даёт нам конкретной помощи.
— Ты уверен, что десять — ключ к Пандоре? — наконец спрашивает Афина после долгого молчания.
Я пожимаю плечами.
— Откуда мне знать, Тена? Мне кажется, с этого нужно начинать и уже от него выстраивать рассуждение. Но куда оно меня приведёт — понятия не имею.
— Может, мы вообще подходим не с той стороны, — доносится голос Хайдеса с кресел позади нас. — В конце концов, Пандору захотел создать Уран, но идею ему подал Арес. Греческие, алхимические, астрологические трактовки и вся прочая хрень — это прекрасно. Но нам нужен математический взгляд. Любой. Арес?
Рядом со мной — тишина.
Я поворачиваюсь как раз в тот момент, когда Арес издаёт громкий храпящий хрюк, погружённый в глубокий сон. Голова безвольно лежит на подголовнике, слегка заваливается в сторону, рот открыт. Из уголка губ уже тянется тонкая струйка слюны.
Если бы нам сейчас не был так нужен его ответ, я бы рассмеялся.
— Эй, Ар… — начинает Афина.
— Оставь его. Ему нужно отдохнуть. Он ещё не до конца восстановился после ранения, а лекарства, которые принимает, ясности сознания не добавляют, — ледяным тоном обрывает её Тимос. — Нам лететь больше двенадцати часов. Спросим позже.
После этого никто больше не произносит ни звука.
Кажется, на нас опускается пелена тревоги, и только тишина способна немного её приглушить, сделать не такой тяжёлой, не такой плотной.
Свет становится тусклее, создавая куда более мягкую обстановку, располагающую ко сну.
Лиам и Поси соревнуются друг с другом на расстоянии в какой-то игре на телефонах. Но, кроме них, вся остальная семья, похоже, постепенно отключается и следует примеру Ареса. Время от времени доносится только редкий тихий шёпот.
Передо мной Хейвен засыпает, положив голову Лиаму на плечо. Он легонько треплет её, а потом сам склоняется к ней и закрывает глаза.
Шорох бумаги справа заставляет меня резко повернуть голову.
— Отдохни, — приказывает Тим Аполлону, листая бумаги в папке с логотипом ЦРУ на обложке. — Тебе нужен каждый час сна, который только можешь получить.
— Отдохну, когда умру, — отрезает тот, но тут же поднимает указательный палец. — И без шуток про моё бессмертие, пожалуйста.
Аполлон разговаривает с Тимом, но смотрит на Лав, задремавшую в кресле.
Я душу смешок и вжимаюсь в подголовник, используя Ареса как ширму, чтобы они меня не заметили. Хочу подслушать — как когда-то умел лучше всего, когда был всего лишь второстепенным персонажем, скользящим между сценами и остающимся незамеченным.
Проходит всего несколько секунд, прежде чем Тим снова заговаривает, на этот раз ещё тише, почти шёпотом.
— Ты ведь понимаешь, что она не исчезнет, если перестанешь на неё смотреть?
— Мм?
— Моя сестра. Если ты перестанешь сверлить её взглядом, она всё равно останется здесь, с нами. Никто её не похитит, расслабься.
Аполлон слегка опускает голову, позволяя нескольким прядям упасть на лицо.
— О, я заставил тебя покраснеть? Как мило, — шутит Тим, и на лице у него мелькает тень улыбки.
Мне хочется достать телефон и сфотографировать его в доказательство: расскажи я об этом остальным, никто бы не поверил.
— Прекрати.
— Я не издеваюсь над тобой, Аполлон, клянусь. Наоборот, я рад, что и ты защищаешь мою сестру.
— Я стараюсь.
— У тебя неплохо получается. Продолжай в том же духе…
— Или разобьёшь мне череп о стену?
Тимос тяжело вздыхает, а потом весь как-то напрягается.
— Я бы никогда тебе не угрожал. В конце концов, я и сам не сумел до конца защитить твою сестру. Если с Лав что-нибудь случится, уж точно не стану винить тебя.
— Как и мы не виним тебя за то, что случилось с Афри, — бормочу я едва слышно.
Похоже, ни один из них меня не слышит, но тут происходит самая смешная и прекрасная вещь на свете, потому что Аполлон говорит:
— Как и мы не виним тебя в смерти Афри.
Я отворачиваюсь к иллюминатору, в чёрное безоблачное небо, пока Аполлон и Тим ещё немного переговариваются о вещах куда менее важных, а потом замолкают.
Мир длится недолго, потому что мою голову снова затапливает тревога и необходимость найти ответы.
Великое Делание. Завершённость. Возвращение к единству. Остаёмся только я и мои мысли. Я и все эти долбаные исследования числа десять. Я прокручиваю в голове каждую фразу, перечитываю её мысленно, анализирую, разбираю на части, пока меня не начинает слегка мутить.
Замкнувшийся круг. Возвращение к единству. Конец. Совершенное число. В Пандоре я представляю десятку…
Какое-то движение в темноте, пусть и мимолётное, тут же заставляет меня насторожиться. По проходу скользит силуэт, а затем опускается на колени рядом с креслом Хейвен.
Хайдес.
Я уже собираюсь запустить в него чем-нибудь, чтобы не дать разбудить мою лучшую подругу, когда она протягивает руку и гладит его.
— Что такое, Малакай, не можешь прожить без меня даже несколько часов полёта?
Он склоняет голову и смотрит на неё так, словно Хейвен — единственное живое существо во всём мире.
— Учитывая, как ты умеешь действовать на нервы, эти несколько часов полёта порознь — бесценный подарок.
Хейвен убирает прядь волос с его лба.
— Ты и сам не веришь в то, что говоришь.
— Ты действительно единственный человек в мире, которому я позволяю трогать мои волосы, но не злоупотребляй.
В ответ Хейвен запускает руку в чёрные волосы моего брата, сжимает пряди пальцами и притягивает его к себе, пока их губы не сталкиваются в безмолвном поцелуе. Когда они отстраняются, Хайдес вздыхает.
— Пойдём проверим, насколько большие туалеты в этом самолёте?
Хейвен хрюкает, пытаясь подавить смешок.
— Я их уже видела. Слишком тесные для секса.
— Я всегда могу посадить тебя на раковину, развести тебе ноги и вылиз…
— Я пью Puligny Montrachet от Domaine Leflaive! Для вас, невежд, поясняю: очень дорогое и очень хорошее белое бургундское. И я не собираюсь тратить его впустую, выблевав из-за вас, так что сделайте потише, — неожиданно доносится невнятный голос Ниса с задних рядов.
Хайдес и Хейвен застывают. Насколько я могу разглядеть, они смотрят друг на друга круглыми от удивления глазами.
Несколько секунд никто не двигается, а потом оба начинают тихо ржать.
Хейвен сдерживается хуже всех. Когда её смех становится слишком громким, Хайдес мягко зажимает ей рот ладонью.
— Тш-ш, любовь моя.
Боже, они такие милые, что я никак не пойму, чего хочется больше: обнять их или пойти и приложиться головой о край унитаза, надеясь, что он сделан из достаточно твёрдого материала и мне будет больно.
— В любом случае я просто пришёл убедиться, что с тобой всё нормально. Последние несколько часов были сумасшедшими: игра в театре, Джек, теперь этот перелёт. У нас даже двух спокойных минут не было.
Она перестаёт смеяться, расслабляется и снова гладит его.
Хайдес цокает языком.
— Жест совершенно лишний, правда? Спорю, какая-то часть тебя в восторге от мысли узнать, какую игру придумал наш дед. Такая зависимость от адреналина ведь никуда не девается, да?
— Не совсем, — бормочет Хейвен. — Это будоражило, когда рисковала я. Когда играла я. Когда что-то потерять могла я. А сейчас… мне немного страшно за Герми.
Я застываю, будто на меня только что вылили ведро ледяной воды.
— Мне тоже. Но мой брат умнее, чем хочет казаться. Уверен, он что-нибудь придумает. А если станет трудно, мы всё равно будем рядом. Разве нет? Твой блестящий мозг нам ещё пригодится. — Он постукивает указательным пальцем по виску Хейвен.
— Ты уверен, что он справится? — настаивает она.
— Он не дурак, Хейвен.
— Да, я знаю, то есть… большую часть времени не дурак, ладно…
— Нет, я имею в виду, что он сейчас не спит и нас слушает, — уточняет Хайдес.
Две головы одновременно поворачиваются ко мне, а я остаюсь сидеть с открытым ртом.
Моя первая реакция — улыбнуться и помахать им рукой.
— Приветики.
— Ну да, вообще-то стоило догадаться, — бормочет Хейвен.
— А я всё равно считаю, что места в туалете достаточно.
Считаю до пяти, прежде чем мы втроём начинаем смеяться, стараясь делать это как можно тише.
Это тот самый смех, который невозможно удержать.
Я обожаю быть рядом с ними, потому что они из тех пар, рядом с которыми я никогда не чувствую себя третьим лишним и над которыми могу издеваться до потери пульса. Я знаю: в конце концов они всё равно всегда будут смеяться вместе со мной.
— Ладно, — призывает нас к порядку Хайдес. — Мне пора. Вы оба отдыхайте, ясно?
Он легко целует Хейвен в лоб, а затем тянется ко мне и взъерошивает мои кудри.
Когда мы снова остаёмся одни в тишине, Хейвен шепчет мне «спокойной ночи» и вновь устраивается возле Лиама. Тот теперь храпит почти как Арес, и вместе они исполняют дуэт из хрюканья, раздражающий до невозможности.
Я прислоняюсь лбом к стенке слева и смотрю в иллюминатор.
На чём я остановился?
Допустим, по какой-то странной причине в Пандоре я представляю число десять.
Тогда у остальных участников тоже были свои числа, как у меня? И как, чёрт возьми, я должен понять какие? Главное — даже если у меня окажутся на руках эти числа, как их использовать?
А если я вообще иду не туда и десятка тут ни при чём, откуда тогда начинать заново? С таким же успехом мы с Аресом можем предложить себя Урану, как двух индеек на День благодарения, и избавить всю семью от лишних хлопот.
Я фыркаю и позволяю голове стукнуться о стенку.
Иногда я думаю, что, если бы меня тогда проглотили, я избежал бы большей части того запутанного дерьма, которое успел пережить за эти несколько лет жизни.
Может…
Резкий хруст совсем рядом заставляет меня окаменеть и мгновенно обрывает поток мыслей. Я медленно поворачиваюсь, стараясь не привлекать внимания, пока не получаю возможность рассмотреть проход самолёта.
Хелл стоит на коленях рядом с Аресом и возится с тремя разными блистерами таблеток. Я успеваю заметить, что форма у них разная, хотя все белые.
— Арес? — шепчет она, склонившись совсем близко к его лицу.
Он издаёт гортанный звук, всё ещё погружённый в глубокий сон.
— Эй? Всего минутку, давай, — настаивает она, касаясь его плеча и слегка встряхивая.
Наверное, это лекарства, которые врачи назначили после ранения.
— Арес, я знаю, ты притворяешься спящим, потому что терпеть не можешь глотать таблетки.
Снисходительные нотки из голоса Хелл исчезают.
— Я не притворяюсь, — невнятно отвечает Арес. — Я глубоко сплю. Морфей принял меня в свои объятия и укачивает прекрасными снами.
Хелл вздыхает.
— Тебе надо принять лекарства, Аресик.
— Не сейчас, ну пожалуйста.
— У меня есть сладкое, чтобы тебе было легче их проглотить, — пробует она снова. — Шоколадное, с вишнёвым кремом, как ты любишь.
Тяжело вздохнув, Арес поудобнее устраивается в кресле. Видимо, делает слишком резкое движение, потому что вдруг шипит, как змея, от пронзившей его боли.
Хелл тут же бросается ему на помощь.
— Всё нормально?
— Моё бедное, потрясающее тело… — жалуется Арес, разворачивая сладость, пока его девушка протягивает ему три таблетки. — Посмотри, какие страдания приходится терпеть этому сосуду невероятного великолепия и совершенства.
— Заткнись и глотай.
— А разломить их на кусочки нельзя?
— Ты каждый раз спрашиваешь. Тебе ещё не надоело слышать «нет»?
Он с мученическим видом зажмуривается и с усилием сглатывает; после каждой таблетки глубоко дышит, словно проходит самое тяжёлое испытание в своей жизни. Завершив этот титанический подвиг, выпивает полбутылки воды.
Хелл гладит его по волосам.
— Умница.
Но когда она пытается отойти и вернуться на своё место, Арес хватает её за запястье и удерживает рядом.
— Подожди.
— Что? Тебе плохо?
— Нет, побудь со мной ещё чуть-чуть. Максимум десять секунд, а потом отпущу тебя спать, клянусь.
Он притягивает её к себе, заставляя сесть к нему на колени. Хелл пытается сопротивляться — наверное, боится оказаться слишком тяжёлой и надавить ему на грудь, — но без особого успеха.
— Сиди спокойно вот здесь, — шепчет он с притворным раздражением.
— Я могу сделать тебе больно.
— Ты единственный человек в мире, который никогда не сможет причинить мне боль, Гений.
Она тихо фыркает от смеха.
— Я бы не была так уверена…
— Как думаешь, туалеты в этом самолёте достаточно боль…
— Нет, — отвечаю я, слишком уж меня веселит возможность сообщить им обоим, что я всё слышу. — Маленькие. Но можешь посадить её на раковину и…
Хелл шарахается от него и через долю секунды уже стоит посреди прохода.
— Герм!
Арес нервно проводит ладонями по лицу, а потом награждает меня убийственным взглядом.
— Ну спасибо огромное.
Я улыбаюсь.
— Всегда пожалуйста! Продолжайте, не обращайте внимания на то, что я не сплю и слушаю абсолютно каждый тихий разговор в этом самолёте.
Несмотря ни на что, оба не могут сдержать улыбок. Хелл собирает остатки сладости и блистеры с таблетками, после чего возвращается на своё место.
Я снова погружаюсь в тишину.
Ещё одно отвлечение исчезло.
Десять, Пандора, десять, десять, десять, десять.
Думай, блядь, Гермес. Десять, Пандора, Люцифер. Твои грёбаные воспоминания. Думай, блядь.
Десять. Завершённость. А остальные? Как связать с этим десятку? Как понять, что она означает? Пароль? Код разблокировки? Число, которое может пригодиться мне в какой-нибудь игре? Ведь всё всегда сводится к играм, правда? Или на этот раз всё иначе?
Информация захлёстывает меня. Проносится по голове так быстро, что отдельные мысли накладываются друг на друга, расталкивают друг друга локтями и каждая обманом пытается убедить меня, будто именно её я ищу.
Чья-то ладонь ложится на столик поверх моей руки, которая дёргается от тика, даже не замеченного мной самим. Сжимает достаточно крепко, чтобы остановить дрожь.
— Герм. Дыши, — мягко приказывает Арес.
— Прости. Спи.
— Мне уже почти совестно смотреть, как ты довёл себя до такого состояния в поисках решения, пока я не делаю вообще ни хрена, — признаётся он.
Я ухмыляюсь.
— Ты больше не главный герой. Это уже не твоя задача. Ты внёс свой вклад в историю семью испытаниями. Теперь моя очередь.
Он изучает меня так, словно я лабораторный эксперимент, который только что выдал результат, которого не ожидал ни один врач. Затем тонкие губы изгибаются в улыбке.
— А я-то думал, нас объединяет только невероятная физическая привлекательность.
— «Объединяет», — передразниваю я. — Я красивее тебя.
— Ещё чего. Брюнеты всегда лучше блондинов.
Я указываю на себя.
— Зато у тебя нет голубых глаз. Люди сходят с ума по этим ангельским радужкам.
Он кивает.
— Верно. Поэтому я всегда говорю Хелл, чтобы она не слишком долго смотрела тебе в глаза.
Он произносит это настолько серьёзно, что я взрываюсь смехом прямо ему в лицо — так громко, что уже сам Арес зажимает мне рот ладонью, тоже посмеиваясь.
— Тихо, а то разбудишь Хайдеса и Коэн, — предупреждает он. — Нам не нужны эти два озабоченных кролика, трахающихся в туалете. Пусть спят.
Я кривлюсь. Хайдес после секса — это менее угрюмый и невыносимый Хайдес. Я только за.
— Учти, я борюсь со сном исключительно ради того, чтобы предоставить тебе плечо, в которое можно поныть, так что давай говори, что не так, — продолжает он уже серьёзнее.
Я потягиваюсь, выигрывая немного времени.
— До посадки десять часов, а я так и не разгадал загадку Пандоры. Разве это не тот момент истории, когда главного героя должно осенить и он вот-вот спасёт задницы всем остальным?
— Ну да. Вообще-то главный герой из тебя пока так себе, Герм.
Я толкаю его плечом.
— Если тебя это утешит, я косячил от начала и до конца. Проигрывал игры, лишился половины зрения, причинил боль семье, из-за меня погиб отец и даже мой близнец, который всего лишь хотел, чтобы его приняли. На моём фоне ты прекрасно справляешься.
— Тогда…
Он поднимает руку, останавливая меня.
— Всё у тебя в голове. Ты найдёшь ответ.
— Технически часть ответа и в твоей голове тоже. Так почему бы тебе не помочь мне поискать?
Он пожимает плечами.
— Не-а. Так вся слава достанется тебе в двойном размере, Герм, и делиться со мной не придётся. Удовольствия будет больше. Я ради тебя стараюсь, если что.
Вот же наглая рожа.
— На этом этапе своей истории у тебя уже была Хелл. У тебя уже была любовь.
— Любовь не всегда конечная цель истории. Твоя не закончится, когда откроется Пандора. У тебя ещё есть время.
— В смысле?
Арес устраивается поудобнее.
— Тебе не кажется, что думать, будто книга заканчивается эпилогом, — слишком ограниченно? Если дальше нет написанных страниц, это ещё не значит, что персонажи перестают существовать. Истории так не заканчиваются. Они продолжают жить даже после того, как ты перевернул последнюю страницу и прочитал слово «конец».
Мой взгляд устремляется за его спину, минует Тимоса и останавливается на той малой части Локи, которую мне отсюда позволено видеть. Я не понимаю, спит он или бодрствует.
Мне просто хочется, чтобы он думал обо мне столько же, сколько я думаю о нём.
— Так что да, завтра мы закончим с Пандорой, а вы с Локи всё ещё не добрались до переломного момента… ну и кому какое дело? — заканчивает Арес. — У вас останется послезавтра. Следующий месяц. У вас есть время. Ваш сюжет не заканчивается завтра на Олимпе, понимаешь?
Да, понимаю.
Странно это признавать, но Арес Лайвли только что выдал полезную и даже трогательную ободряющую речь.
Толчок локтем заставляет меня вздрогнуть.
— Так даже минета не было? Серьёзно? У вас всё настолько плохо?
— Ага.
— Сочувствую, — кивает он, глядя куда-то в пустоту.
Я прочищаю горло.
— В общем, наверное, ты прав, — бормочу я.
— Я никогда не ошибаюсь.
Мы смотрим друг на друга.
Он вздыхает.
— Если не считать тех девяноста девяти процентов случаев, когда я действительно был неправ и устраивал полный бардак, то да, ладно.
Я жду, когда он снова заснёт, уже чувствуя, как надо мной нависает ужас собственных мыслей, но этого не происходит. Арес и не думает закрывать глаза. Барабанит пальцами по подбородку с таким видом, будто задействовал все свои нейроны и пытается придумать план. Что, когда речь об Аресе, само по себе тревожно, потому что обычно результаты бывают катастрофическими.
— Знаешь что? Я всё устрою!
— Понятия не имею, что именно ты собрался устраивать, но на всякий случай: нет, спасибо, не надо!
Он меня даже не слушает. Уже стоит рядом с Тимосом и тычет пальцем ему в голову, повторяя «проснись» как заевшая пластинка, с каждым разом всё громче.
— Оставь его в покое, Арес, — отчитывает его Аполлон, который всё ещё не спит. — Какого дьявола ты творишь?
— А твой папочка доволен, что ты так запросто поминаешь имя его заклятого врага?
Тимос слегка шевелится в мягком кресле, но окончательно не просыпается. И тогда Арес делает последнее, чего я от него ожидал.
Шлёпает его раскрытой ладонью по щеке.
Не настолько сильно, чтобы это прозвучало как настоящая пощёчина, но достаточно, чтобы Тим вздрогнул, а мы с Аполлоном ошеломлённо переглянулись.
— Ты спятил? — шипит Тимос, едва сфокусировав взгляд на лице моего кузена, возвышающегося над ним. — Какого хрена ты делаешь? Какого хрена тебе надо?
— Иди сядь сюда со мной и оставь Герма с Локи рядом. Давай.
Тимос, видимо, слишком устал, чтобы спорить: качает головой, бормочет целую вереницу ругательств и плюхается в кресло, где только что сидел я.
Когда я занимаю его место под пристальным взглядом зелёных глаз Аполлона, то понимаю, что Локи спит. Широкая грудь ровно поднимается и опускается, полные губы чуть приоткрыты. Он похож на ребёнка, такой спокойный, что на секунду я позволяю себе поверить, будто всё нормально и мы просто летим куда-нибудь в отпуск.
Я опускаю голову, скрещиваю руки на груди и зажмуриваюсь. Я устал. Мне правда хотелось бы спать, как все остальные. Но тревога давит на грудь, ноги ноют от изматывающей тяжести, и даже держать глаза закрытыми дольше нескольких секунд невозможно.
Я достаю телефон, отчаянно пытаясь убить время, и начинаю пересматривать фотографии в галерее. Меня вечно критикуют за то, что я слишком много фотографирую вместо того, чтобы наслаждаться моментом. Но правда в том, что таким людям, как я, нужны доказательства того, что эти мгновения счастья вообще были.
Потому что, когда вокруг слишком много темноты, одних воспоминаний мне недостаточно.
Мне нужен свет, который исходит от фотографий; стоит посмотреть на них — и кажется, будто можно вернуться назад.
Листаю снимки за последний год: рыжие волосы Хейвен и смешная улыбка Лиама; Ньют Коэн, земля ему пухом, и Арес в те времена, когда притворялся Перси. Я успел сфотографировать Хайдеса в ванной — с пеной для бритья на лице и полотенцем из микрофибры на голове. Аполлона за готовкой в аудитории его университетского клуба. Афину, строчащую очередную стервозную статью. И потом Афродиту — до той январской ночи.
Я всё ещё листаю, когда палец случайно соскальзывает на боковую полосу и отбрасывает меня слишком далеко назад.
Два года назад.
Девятое сентября.
Фотография страницы книги. Одна-единственная фраза подчёркнута карандашом — из шекспировского «Короля Лира».
So we’ll live,
And pray, and sing, and tell old tales, and laugh
At gilded butterflies…
«Так и будем жить, молиться, петь, рассказывать друг другу старые истории и смеяться над золотыми бабочками…»
Я невольно улыбаюсь, в точности вспоминая и момент, когда сделал этот снимок, и причину.
— Сколько у тебя фотографий в этом iPhone? Сто тысяч? — внезапно раздаётся голос Аполлона.
Хотя он говорит тихо и спокойно, я чуть не получаю инфаркт.
— Ты уже закончил сторожить Лав, цепной пёс?
Будь здесь хоть немного светлее, уверен, я бы увидел, как он краснеет. Наверное, я его смутил — застенчивый он у нас, — поэтому поспешно увожу разговор в сторону, давая ему передышку.
— Галерея говорит, семьдесят семь тысяч пятьсот двадцать три, — зачитываю я.
Его глаза округляются.
— Ни хрена себе. У меня, кажется, двенадцать.
— По одной на каждого апостола?
Он кивает на мой экран.
— А на что ты смотрел с этой ностальгической улыбочкой, пока я тебя не перебил?
Я поворачиваю телефон и показываю ему строчку Шекспира. Он несколько раз перечитывает её, нахмурив лоб.
— Что значит «смеяться над золотыми бабочками»?
Мне нравится, когда я знаю что-то, чего не знает Аполлон.
Обычно такого не бывает.
— В этой сцене главные герои — король Лир и его дочь Корделия. После всего, через что они прошли, обоих берут в плен. Но вместо того, чтобы отчаиваться из-за будущего заточения или нависшей над ними смерти, король предлагает дочери другой взгляд. Представляет им будущее, в котором да, возможно, они будут заперты и лишены свободы, но хотя бы останутся вместе. И там, в своей клетке, будут петь, как птицы, молиться, рассказывать друг другу старые сказки и смеяться над золотыми бабочками.
Аполлон всё ещё ждёт продолжения.
— В их случае золотые бабочки — это двор, вся его суетная пустота. А в более широком смысле — всё легкомысленное, внешне прекрасное, но пустое. Иллюзии, которые сияют золотом и за которыми общество гонится куда охотнее, чем за чем-то настоящим и реальным. Смеяться над ними — значит смотреть дальше внешнего блеска и искать что-то подлинное.
Он, похоже, всё ещё не понимает, почему я храню этот снимок, поэтому я продолжаю.
— У нас с Афри всегда было именно так: принять любую боль, которую подкинет жизнь, лишь бы проходить через неё вместе. Я и она — смеющиеся над золотыми бабочками. Когда дед издевался над нами. Когда мы думали, что нас никто не усыновит и не заберёт из того ужасного приюта. Когда Кронос стал нашим отцом. Когда Афродита плакала из-за того, насколько унизительными были её игры в клубе. Когда всё золото и великолепие Олимпа оказывались всего лишь фасадом.
Я показал ей эту фотографию одним поздним летним днём, когда Афродите было особенно тяжело. Она не хотела идти в игровой зал, не хотела снова запираться в этом проклятом привате. И я тоже не хотел, чтобы она туда шла; но восстать против отца для нас, братьев, означало физическое насилие, а для сестёр — новые унижения.
«Мы будем смеяться над золотыми бабочками».
Далёкий тихий смешок — немного печальный, но всё ещё полный надежды.
«Мы будем смеяться над этими золотыми бабочками, Герм. Да».
Объятие. Шум моря. Крики чаек, пролетающих над нашими головами.
— Тебе стоит это набить. Красиво получится, нет? Всяко лучше той другой.
Длинные пальцы Аполлона — холодные и мягкие — касаются моих рук и блокируют экран телефона.
Вот оно.
То самое выражение лица отца, который сейчас будет тебя отчитывать.
— Это очень красиво. И спасибо, что поделился воспоминанием о нашей сестре, которого я не знал. Но теперь — спи, — приказывает он.
— Если бы всё было так просто…
Я быстро смотрю на Ареса слева. Он крепко храпит, положив голову на Тимоса. Тот, наоборот, не издаёт ни звука и сидит со скрещёнными руками, с таким лицом, будто даже во сне не умеет расслабляться.
— У меня в голове слишком много мыслей. Они как непрерывный крик, который никогда не затихает, — шепчу я.
Я роняю голову вперёд, на столик.
— Как мне помочь тебе заставить их замолчать? — спрашивает Аполлон с такой нежностью, что у меня к глазам подступают слёзы.
— Никак. Но всё равно спасибо.
Я снова выпрямляюсь и пытаюсь найти удобное положение в кресле, стараясь не замечать слишком ощутимого присутствия Локи рядом.
— Тебе тоже нужно поспать.
Брат внимательно меня разглядывает, и я чувствую его взгляд даже после того, как закрываю глаза и притворяюсь спокойным, готовым уснуть.
— Гермес?
— Что?
— Если я расскажу тебе историю… думаешь, мой голос сможет перекричать голоса у тебя в голове?
Я с трудом сглатываю.
Хочется сказать ему, что мои братья способны заглушить любой голос, потому что нет ничего важнее них, но…
Я приоткрываю один глаз.
— Ты хочешь рассказать мне сказку на ночь, как маленькому ребёнку?
Он улыбается, и по обе стороны рта появляются ямочки.
— Я делал так с Хайдесом после того случая в лабиринте. Приходил к нему в комнату, он лежал в постели почти неподвижный и восстанавливался, а я читал ему мифы. Чаще всего мама сама разрешала мне. Она отводила меня к нему, потому что знала: если Кронос застанет меня там, это будет единственным объяснением, которое можно ему дать.
Иногда я забываю, что мы не всю жизнь провели вместе на Олимпе.
Иногда забываю, что Хайдес и Аполлон были первыми и видели столько ужасного, о чём мы с остальными даже не знаем.
— Ладно тогда, — шепчу я. — Расскажи что-нибудь. Что захочешь.
И Аполлон Лайвли начинает шёпотом рассказывать мне истории о героях, богах и полубогах. О чудовищах среди людей и людях среди чудовищ. Истории несовершенные, полные приключений и чувств. Истории, где героев зовут так же, как меня, моих братьев, сестёр и кузенов.
Он говорит совсем тихо, так близко к моему уху, что, думаю, перегнулся через столик лишь бы его хриплый голос до меня долетал.
Моя голова пустеет.
Я больше не слышу криков.
Не слышу мыслей, которые толкаются и дерутся, пытаясь завладеть моим вниманием.
Меня накрывает такое глубокое чувство покоя, что из глаза выкатывается слеза. Скользит к губам, и кончик языка чувствует её солёный вкус.
Я с поразительной ясностью замечаю тот самый момент, когда моё тело начинает проваливаться в мир снов. На несколько мгновений оно зависает где-то между реальностью и сновидением, убаюканное шёпотом брата.
И именно тогда я нахожу в себе силы чуть-чуть приоткрыть глаза — только чтобы посмотреть на Аполлона, настолько погружённого в собственный рассказ, что он ничего не замечает.
Рядом с ним, свернувшись в кресле, не спит Лав.
Она смотрит на него с улыбкой, полной любви.
Когда я засыпаю, мне снятся золотые бабочки.