ОЗАРЕНИЕ
Гермеса также связывали с острым умом, загадками и оккультными науками.
Гермес
Мне снится Афродита. Снимся мы с ней, сидящие на песке в Греции. Только… это не тот остров, где мы выросли пленниками. Это счастливое место, полное золотых бабочек, порхающих вокруг нас. От них исходит почти ослепительный свет, настолько яркий, что я просыпаюсь.
Вокруг, кажется, все спят, и я не слышу ни единого звука. К счастью, меня так клонит в сон, что я без всяких усилий снова проваливаюсь в мир сновидений.
Мне снова снится сон. Опять бабочки. Двое десятилетних детей со светлыми волосами и голубыми глазами, смеющихся от души. Они сидят на берегу моря спиной ко мне и смотрят на простор кристально чистой воды.
Прямо у меня на глазах они растут. Из детей превращаются в подростков. Его волосы становятся всё более волнистыми и кудрявыми, её отрастают до бёдер мягкими блестящими волнами. Она так и остаётся там, навсегда застывшая в своих двадцати годах, а он продолжает взрослеть.
Я сосредотачиваюсь на бабочках и начинаю их считать. Всё что угодно, лишь бы отвлечься от картины перед глазами. Всё что угодно, лишь бы не видеть, как я старею, а Афродита остаётся в том возрасте, в котором умерла.
Одна.
Четыре. Семь. Десять бабочек.
Опять эта проклятая десятка.
Разочарование настолько сильное, что сон начинает мутнеть. Бабочки превращаются в светящиеся точки, в которых я уже не различаю никакой формы. Двое детей — я и Дейзи — исчезают у меня на глазах. Удаляются. Будто кто-то дёргает меня за руку, вытаскивая из сна и снова швыряя в реальность.
Я резко распахиваю глаза. Сердце колотится как бешеное, руки дрожат на коленях.
Первое, что я слышу, — голоса.
Потом замечаю, что весь свет включён.
Два кресла передо мной, где сидели Лав и Аполлон, пусты. Но Локи всё ещё рядом. На нём кепка, козырёк низко надвинут на лицо; он развернулся ко мне, прислонившись спиной к стенке у иллюминатора, а скрещённые на груди руки подчёркивают выпуклость бицепсов.
Прежде чем я успеваю подумать, что он спит, Локи двигает руками, обращаясь ко мне на ASL.
Я. Вижу. Тебя.
Я до сих пор не понимаю, как, чёрт возьми, этот парень умудряется замечать всё.
— Это слишком рискованный план! Вы с ума сошли? — громко возмущается Зевс у меня за спиной.
Почти все собрались вокруг столика между четырьмя занятыми креслами. Некоторые перегнулись через спинки, а Тимос и Лав оказались в самом центре всеобщего внимания.
Агент хлопает ладонью по столешнице, по раскрытому листу, содержание которого мне отсюда не видно.
— У нас нет другого варианта! Только мы можем попасть на остров, и без оружия. ЦРУ сможет действовать лишь на расстоянии, пока мы с Лав не расчистим путь.
— Но… — уже куда менее уверенно возражает Зевс.
— Он прав, — вмешивается Тена. — Других вариантов у нас нет.
Зевс что-то ворчит себе под нос, а Лиам кладёт ему руку на плечо, пытаясь успокоить.
Пока Лиакосы снова начинают обсуждать план с Аполлоном и Афиной, мой взгляд ловят два глаза разного цвета. Хейвен тут же подходит ко мне с натянутой улыбкой.
— Эй, ты в порядке?
На самом деле я ещё не до конца проснулся.
— Сколько я спал? Сколько осталось до посадки?
— Ещё четыре часа. Ты прилично поспал, Герми.
— Дерьмо, — вырывается у меня вместе с зевком. — Почему меня не разбудили? Что вы делаете, ещё раз проходите план?
Она кивает.
— Мы решили, что тебе нужен отдых. План ты и так уже знаешь.
Теперь Тимос нависает над Аресом и угрожающе трясёт указательным пальцем прямо у него перед носом.
— …так что даже не думай сотворить какую-нибудь безответственную импульсивную хрень, понял, мелкий?
— Заберите у него всё, чем можно развести огонь, — добавляет Зевс.
Я даю себе несколько секунд потянуться, а потом встаю под обеспокоенными взглядами Хейвен и ещё нескольких родственников, до которых мне сейчас не особо есть дело.
— Пойду умоюсь холодной водой. Сейчас вернусь.
Тишина сопровождает меня до тех пор, пока дверь туалета не захлопывается за спиной; после этого разговоры возобновляются, причём куда оживлённее прежнего.
Здесь и правда тесно, зато чисто; пространство залито холодным светом, стены безупречно белые. Я цепляюсь руками за края раковины и разглядываю в квадратном зеркале своё заспанное, измученное отражение.
И именно в этот момент дверь открывается и с сухим щелчком снова закрывается.
Локи.
— Я не могу отвлечь тебя, заставив пройти по карнизу над пропастью, так что придётся тебе самому сказать, чем я могу помочь сейчас, — произносит роботизированный голос его синтезатора речи.
Я невольно усмехаюсь.
— Спасибо, но помощь мне не нужна.
Он так близко, что у меня начинает отказывать способность мыслить. Лёгким нажатием пальца приподнимает мой подбородок и заставляет наши взгляды встретиться.
— Мы всё ещё играем в притворство? Ладно. Но только не притворяйся передо мной, что с тобой всё хорошо.
Теперь он использует собственный голос.
— Я не…
— Ты всё время метался во сне. Дёргался, дрожал, задыхался… — перечисляет он, разнося в клочья любую мою попытку соврать.
— Откуда ты знаешь?
Он морщит нос.
— Я смотрел на тебя.
— Всё это…
— Всё это время, — подтверждает он.
Он слегка отступает и скользит мне за спину, будто потратил все силы на это признание и теперь у него не осталось даже на то, чтобы выдерживать мой взгляд.
Я открываю кран под внимательным взглядом Локи и, не поворачиваясь, говорю:
— Можешь помочь, если просто останешься здесь со мной. Больше мне ничего не нужно.
По его выражению лица понимаю, что через зеркало он хорошо прочитал по губам.
Я складываю ладони лодочкой и начинаю умываться. Ледяная вода покалывает кожу, будто десятки крошечных иголок впиваются в плоть. Я содрогаюсь от удовольствия, чувствуя, как тело постепенно становится всё более бодрым и проснувшимся.
Когда снова открываю глаза и смотрю на Локи, довольная улыбка тут же исчезает с лица.
Внезапно меня накрывает сильнейшим головокружением, и перед глазами чернеет.
Когда возвращаются цвета и очертания, вместо Локи передо мной лицо Люцифера.
Я больше не в крошечном туалете частного самолёта ЦРУ.
Я в клубе Афродиты.
Лето.
Я танцую.
Кепку я швырнул на пол, потому что жарко и мне уже плевать, увидит ли кто-нибудь мою бритую голову.
Меня касаются две руки.
Высокая фигура стоит у меня за спиной — так же, как сейчас Локи.
Он не смотрит мне в лицо.
Смотрит на мою спину.
— Десять, — шепчет Люцифер.
Это длится долю секунды, но её хватает, чтобы земля ушла у меня из-под ног.
Меня накрывает новое головокружение, куда сильнее предыдущего. Настолько сильное, что я теряю равновесие и валюсь в сторону. Локи хватает меня за бёдра и рывком поднимает, прежде чем я успеваю рухнуть на пол.
— Гермес! — вырывается у него, и ужас ломает голос.
Люцифер. У меня за спиной.
Афродита на пляже.
Золотые бабочки.
Кронос убивает Люцифера.
Уран приказывает убить Афродиту.
Каждая мышца в моём теле каменеет.
Мне даже дышать трудно.
Локи снова и снова повторяет моё имя, спрашивает, как я и что происходит.
— Блядь, — выдыхаю я без воздуха. — Блядь!
Я вырываюсь из его рук и разворачиваюсь к нему лицом. Хватаюсь за края футболки и стягиваю её через голову, оставаясь перед Локи с голым торсом. Я бы хотел объяснить всё словами, но сейчас не способен даже собственное имя произнести.
Локи смотрит на меня так, словно я окончательно свихнулся. Его взгляд скользит по моему животу, и в глазах начинает поблёскивать озорство.
— М-м… ладно, — бормочет он, расстёгивая пояс брюк.
— Нет, нет, нет, — останавливаю я его. — То есть вообще-то да, с удовольствием, но не сейчас!
У него такое забавное и милое выражение лица, что мне хочется рассмеяться, если бы только я не переживал сейчас свой грёбаный момент озарения.
— Посмотри, есть ли у меня что-нибудь на спине. Ищи какой-нибудь знак. Только не родинку и не естественную отметину на коже. Ищи чернила. Ищи десятку, — объясняю я, надеясь, что не тараторю слишком быстро.
Я поворачиваюсь к нему спиной и машу рукой, подгоняя.
Люцифер с самого начала называл меня Десять, а я так никогда и не понял почему. Да мне, если честно, было всё равно. С чего бы этому вообще иметь значение?
Но я упустил то, как это прозвище может связываться с другими мелкими деталями, которые казались совершенно незначительными.
В первый раз Люцифер увидел меня со спины. А что, если он заметил на моей коже что-то, из-за чего подумал о десятке? Что, если там и правда была самая настоящая цифра десять? Он мог принять её за татуировку, о которой, по его мнению, я сам прекрасно знаю.
Когда я спорил с отцом на террасе из-за того, что стал меньше работать в клубе, появился Люцифер. Кронос разозлился ещё сильнее, и я всегда считал, что это просто банальная реакция на то, что я не выполняю свои обязанности. Но Люцифер первым делом назвал меня «Десять», и, если моей памяти можно доверять, у меня в голове сохранился образ отца, который резко напрягается и полностью меняется в лице.
Там даже был страх.
Но и это ещё не всё.
Как пощёчина, возвращается другой момент — между мной и сестрой, который я никогда не фотографировал и о котором больше ни разу не вспоминал.
Когда Люцифер прислал мне первую записку и попросил прийти к скалам. Я играл в волейбол на берегу, а потом плюхнулся прямо на Афри — единственную, кто лежал на солнце и читал книгу. Она стряхнула меня с себя, я завалился набок, потерял кепку и открыл бритую голову. Тогда она внимательно меня рассмотрела и начала что-то говорить.
Фразу, которую так и не закончила, потому что нас прервало сообщение Люцифера.
Она тоже что-то увидела на моей коже?
Золотые бабочки — всего два месяца спустя. Она предложила мне набить фразу Шекспира. И ту фразу она уже договорила до конца, да, а я никогда не придал ей никакого значения.
Да и как мог, если у меня не было ни единой причины?
Тебе стоит это набить. Красиво получится, нет? Всяко лучше той другой.
Всяко лучше той другой.
Что, блядь, это значит?
У меня есть ещё одна татуировка, о которой я сам не знаю?
Я никогда в жизни не делал татуировок.
И всё же… она у меня есть?
Та, которую я не могу увидеть, потому что она недоступна моему взгляду?
Та, которую никто не видит, потому что она спрятана?
— На спине ничего нет, Эйч, — возвращает меня в реальность Локи.
Подушечки его пальцев скользят по коже, оставляя за собой огненные дорожки.
Та, которую никто не видит, потому что она спрятана.
Спина не спрятана, значит, там её быть не может.
Но… затылок — да.
Из-за копны моих кудрей не видно ни сантиметра головы. Тем летом заметить его могли только тогда, когда мне пришлось сбрить волосы из-за той идиотской ставки с Хайдесом.
Дерьмо.
Я хватаю Локи за запястье и, не говоря больше ни слова, распахиваю дверь туалета. Мы вываливаемся наружу, двигаясь неровными шагами. Я так тороплюсь, что едва не спотыкаюсь.
Вся семья, увидев нас, мгновенно замолкает. На лицах — удивление, перемешанное с ехидством и полным непониманием.
— Какого чёрта происходит? — спрашивает Нис.
— Какого хуя… — начинает Хайдес.
— Вы должны срезать мне волосы. Сбрить их. Снизу вверх, пока не найдём десятку, — выпаливаю я.
Распахиваю одну из багажных полок над креслами.
— У кого-нибудь есть машинка? Или ножницы. Хоть что-нибудь!
Прежде чем я успеваю начать вышвыривать чужие сумки в проход, две руки хватают меня за плечи мёртвой хваткой. Я сразу узнаю Тимоса — он швыряет меня в свободное кресло.
— Гермес, ты можешь объяснить, о чём, мать твою, вообще говоришь? Спокойно. По порядку.
Но я не в себе.
Я настолько ошеломлён тем, что, кажется, только что понял, что с трудом способен выдать хоть сколько-нибудь логичное и связное объяснение. Размахиваю руками, пытаясь расставить мысли по местам.
— Это как клубника! — ору я. — Вы же знаете клубнику, да? На ней куча этих мелких семечек, которые сидят прямо в мякоти и которые невозможно вытащить. Некоторые такие крошечные, что ты их даже не замечаешь. Другие крупнее и сразу бросаются в глаза. Со мной то же самое.
В ответ — тишина.
Лиам щурится.
— У тебя семечки в коже?
— У меня метка! — кричу я.
Тыкаю пальцем в голову.
— Где-то на затылке! И я уверен, что её поставил мне сам Уран, когда я был маленьким, а я об этом ничего не помню. И я так же уверен, что такие метки есть у остальных участников Пандоры!
Теперь мои слова, кажется, начинают обретать смысл и для них.
Шок на лицах Аполлона и Лав, когда они обмениваются понимающим взглядом, вселяет в меня надежду: наконец-то они поняли, что должны меня послушать.
Я бью кулаком по столику перед собой, заставляя Геру, сидящую справа, вздрогнуть.
— Пандора «спрятана» в нас. Мы и есть Пандора, потому что в нас есть этот код. Скорее всего, у каждого своё число. И, скорее всего, эти числа нужны, чтобы её открыть, — заканчиваю я.