БОГ МУЗЫКИ
В греческой мифологии Аполлон — бог музыки, которого часто изображают на горе Парнас во главе Муз. Игрой на лире он зачаровывает людей, богов и саму природу: его мелодия — не экстаз, а порядок, не порыв, а совершенство. Он — голос гармонии.
Аполлон
Сейчас я зайду в свою комнату.
Поставлю багаж.
Приму прохладный душ.
И забуду этот ужасный ужин.
Сяду. Буду вести себя спокойно. Отключу голову. Заварю себе чёртову ромашку.
Насколько вообще сложно прекратить параноить и тревожиться? Как живут нормальные люди? Почему любая ситуация, в которой я оказываюсь, тут же порождает в моей голове тысячу катастрофических сценариев?
Я захлопываю за собой дверь.
Всё. Теперь я буду спокойным, тихим и никуда не двинусь. Я справлюсь. Да. Это несложно.
Неважно, что Лав этажом выше, далеко от меня. Неважно. Я не стану представлять худшее. Не стану думать, что Уран первым возьмётся именно за неё, недооценив лишь потому, что она женщина.
В конце концов, если он хочет добраться до нас, сначала ему придётся справиться с двумя агентами ЦРУ.
И с кого ему начинать, если не с неё?
Он действительно даст нам эти часы перемирия или это очередная ловушка?
Как я могу доверять другим, если не доверяю даже самому себе?
Стоит мне взять кружку, чтобы заварить ромашку, как все благие намерения испаряются.
Я ставлю её обратно и торопливо выхожу из комнаты.
Тимос стоит там, скрестив руки на груди. Увидев меня, вскидывает бровь, затем тяжело вздыхает и кивает.
— Иди к ней, да. Здесь я сам разберусь.
Он даже не успевает договорить, а я уже в конце коридора и поднимаюсь по второму лестничному пролёту.
Стучу в первую дверь слева, надеясь, что мне не придётся обходить все комнаты, прежде чем найду Лав.
Открывает Арес — рубашка расстёгнута, ширинка на брюках тоже.
— А тебе от меня чего?
— Прежде чем открывать дверь, надо спрашивать, кто там. А если бы это был Уран с пистолетом и собирался вышибить тебе мозги?
Он забавно кривится.
— Слишком скучный способ меня убить. Через двадцать четыре часа он как минимум засунет мне в задницу фейерверк и запустит в небо.
Я так и остаюсь стоять с открытым ртом, не зная, что ответить на настолько тупую и пошлую фразу.
За его спиной на кровати сидит Хелл.
Как всегда, спасает ситуацию.
— Третья дверь справа!
Я благодарю её кивком и снова смотрю на Ареса.
— Единственное, что мне в тебе нравится, — твоя девушка.
Толкаю его назад, упираясь указательным пальцем в лоб.
— Запрись и никому не открывай.
Он закатывает глаза и захлопывает дверь, но я уже ушёл.
Считаю до пяти, прежде чем постучать в комнату Лав. Ровно столько мне нужно, чтобы приглушить тревогу и сделать вид, будто всё нормально и я вовсе не схожу с ума от беспокойства за неё.
Когда её лицо появляется передо мной, я мысленно выдыхаю с облегчением.
— Привет, — первым здороваюсь я.
Она прислоняется к косяку, скрестив руки.
— И что здесь делает самый сексуальный Лайвли?
— Проверяю, всё ли в порядке.
— Отличная отговорка, чтобы попытаться пробраться ко мне в постель.
Её ехидная улыбка мгновенно обдаёт моё лицо жаром. Ненавижу краснеть, как ребёнок, но рядом с ней совершенно не способен это контролировать. Не способен скрыть, насколько огромную власть она надо мной имеет.
И пока я смотрю на неё, позволяя себе изучать каждую прекрасную черту её лица, меня охватывает такой покой, что я почти забываю, каково это — когда тревога разрывает тебя изнутри.
Она такая красивая.
Такая совершенная.
Иногда мне кажется невозможным, что она моя.
— Ты всё ещё смотришь на меня, пуская слюни.
— Не зазнавайся, агент.
Она смешно кривит губы, и я улыбаюсь как идиот.
Но тут происходит странное.
Сквозь туман покоя и умиротворения пробивается новая мысль.
Расталкивает остальные, вырывается вперёд и начинает мучить меня, вопя в голове.
Ты стоишь здесь и строишь ей глазки, пока твои братья внизу.
Ты думаешь о себе и игнорируешь то, что они могут быть в опасности.
Даже если Уран пообещал вас не трогать, прямо сейчас он мог ворваться в их комнаты и всех убить.
А тебя нет рядом, чтобы защитить их, сражаться, помочь Тимосу.
Ты эгоист.
Будто по щелчку магия исчезает.
Внутри меня срабатывает выключатель — и свет гаснет.
Я снова во тьме собственных страхов, а тревога держит меня намертво, впившись когтями в плоть.
Она накрывает настолько сильно, что ноги начинают дрожать, ладони покрываются потом, и меня резко ведёт.
— Блядь, — вырывается у меня.
— Аполлон? Ты в порядке? — зовёт Лав.
Я бормочу что-то бессвязное. Набор несвязных звуков, которые не достигают даже моих собственных ушей, потому что весь окружающий мир уже звучит глухо и далеко.
Мне хватает сил только на одно — заставить ноги двигаться и уйти.
Я бегу вниз по лестнице, сердце колотится как бешеное, и возвращаюсь на этаж с комнатами моих братьев.
Тимос всё ещё там. Стоит и проводит ладонями по лицу.
Заметив меня, он медлит.
— Что случ…
— Я не могу их оставить. Не могу уйти. А если я им понадоблюсь? — выпаливаю я одним потоком.
Краем глаза замечаю Лав, вставшую рядом.
Я даже не понял, что она пошла за мной.
Тимос подходит ближе, выставив ладони перед собой, с обеспокоенным выражением лица.
— Здесь я, Аполлон. Ты можешь позволить себе немного покоя. Правда. Я справлюсь.
Я резко мотаю головой и отхожу, прислоняясь к стене между двумя комнатами.
Комнатой Гермеса и комнатой Афины.
— Нет. Нет, мне тоже нужно остаться здесь. Если что-нибудь случится, я себе не прощу. Я должен быть здесь и убедиться, что Уран говорил правду, что никто нас не тронет до истечения двадцати четырёх часов.
Они оба смотрят на меня, явно не понимая, что сказать и что делать.
— Я в порядке! — уверяю их. — Я в порядке. Мне просто нужно остаться здесь. Всё нормально. Не смотрите на меня так, будто я сумасшедший.
— Мы не считаем тебя сумасшедшим, Аполлон, — тихо говорит Тим. — Мы просто за тебя переживаем.
Я в порядке.
Правда.
Брат и сестра Лиакос не сводят с меня глаз.
Лав подходит к Тиму и что-то шепчет ему. Они начинают тихо переговариваться, всё это время не приближаясь ко мне, и я им благодарен, потому что сейчас мне нужны воздух и пространство.
Я медленно сползаю вниз и сажусь на пол, прислонившись спиной к стене.
Когда они заканчивают обсуждать что-то между собой, Тим отходит назад, а Лав осторожно делает шаг вперёд.
— Можно я подойду?
Я даю себе несколько секунд, чтобы успокоиться и выровнять дыхание.
Потом киваю.
Она опускается на колени, чтобы оказаться со мной на одном уровне. Нерешительно протягивает руку и убирает прядь волос, упавшую мне на лицо.
— Ты ведь знаешь, что не обязан взваливать на свои плечи тяжесть всего мира?
Я не отвечаю. Прежде чем она успевает убрать руку, хватаю её за запястье и прижимаю ладонь к своей щеке, наслаждаясь мягкостью её кожи и теплом.
— Твои братья не хотят, чтобы ты жертвовал собой ради них.
Я продолжаю ласкаться к её ладони, скользя ею по своему лицу.
— Можешь встать и пойти со мной хотя бы на несколько минут? Если тебе по-прежнему будет настолько плохо, я приведу тебя обратно. Но дай мне хотя бы возможность тебя успокоить.
Нет ничего на свете, чего бы я хотел сильнее, чем быть с ней, но я не могу уйти. Правда не могу.
Но и отказать ей не могу.
Как вообще можно отказать Лав?
— В семье все защищают друг друга, — продолжает она. — Нет одного человека, который делает больше остальных. Роли распределены поровну. Сейчас здесь Тимос. Позволь теперь мне защитить тебя и помочь тебе прийти в себя. Не взваливай всё на себя постоянно, пожалуйста. Иногда разрешай себе поставить эту тяжесть на землю. Клянусь, это нормально. Клянусь, это не делает тебя плохим или эгоистичным.
Её слова похожи на нежную колыбельную. Они убаюкивают меня, заставляя почти поверить в иллюзию, что она права.
— Обещаешь?
— Обещаю, что никто не будет на тебя злиться, если ты отойдёшь на несколько минут, чтобы прийти в себя после случившейся панической атаки.
Давай, вставай. Она права. Не упрямься.
Я всё ещё сижу, размышляя, когда в поле зрения появляется пара ботинок.
Мне даже не нужно поднимать голову, чтобы понять, кому они принадлежат.
Хадес.
Он постукивает пальцами по стене надо мной и изо всех сил старается не показывать, что волнуется.
— Брат, иди. С нами всё будет хорошо.
— Я…
— Тебе это нужно. Иди. Никто из нас никогда тебя за это не обвинит. Пожалуйста.
Мне хочется плакать, и приходится изо всех сил прикусить язык, чтобы боль отвлекла меня от всех эмоций, которые Хадес умудрился вызвать двумя простыми фразами.
— А когда вернёшься, тебя будет ждать одна из твоих любимых ромашек, — добавляет он с улыбкой.
Ответить улыбкой у меня не получается, но я всё-таки поднимаюсь с пола. Протягиваю Лав руку, помогая ей встать. Она переплетает свои пальцы с моими и обменивается кивком с Тимом, который, кажется, испытывает облегчение, видя, что я немного успокоился.
Перед тем как подняться по лестнице, я оборачиваюсь на Хадеса, который всё ещё стоит там, где я его оставил.
Он энергично кивает, безмолвно повторяя:
Ты не делаешь ничего плохого.
На сердце становится легче.
На середине лестницы я спрашиваю:
— Куда мы идём? Я не доверяю Ура…
— Мы останемся в доме, не переживай, — обрывает меня Лав. — Заглянем в одну комнату, о которой мне рассказал Тимос. Она принадлежала Кроносу, и я сомневаюсь, что Урану она хоть сколько-нибудь интересна.
Комната Кроноса, которая не интересует Урана?
Внезапное любопытство отвлекает меня и приглушает непрерывный шум в голове.
Мы пересекаем гостиную и сворачиваем в один из двух коридоров — тот, что находится напротив столовой, ставшей свидетелем стольких обедов и ужинов, полных драм и летящих через стол столовых приборов.
Проходим мимо библиотеки — небольшой комнаты, забитой старыми пыльными книгами, — затем минуем кабинет Кроноса и наконец добираемся до места.
И тогда я понимаю.
Музыкальная комната.
Лав неуверенно нажимает на ручку и отступает в сторону, позволяя мне войти первым.
Это просторная, светлая прямоугольная комната с голубыми стенами и потолком, сплошь покрытым картинами на мифологические сюжеты. На них изображены персонажи, связанные с музыкой, в том числе сатиры; особенно выделяется Марсий, нашедший флейту Афины и вызвавший Аполлона на музыкальное состязание, в котором потерпел поражение.
Сам Аполлон тоже изображён на большой фреске — ведь именно он по преимуществу является богом музыки и искусств. Художник запечатлел момент, когда Гермес дарит ему лиру, которой суждено стать одним из его символов.
В углу комнаты стоит скрипка, на которой любил играть Кронос.
В другом месте — целая коллекция гитар, классических и электрических.
А в центре — белоснежный блестящий рояль.
Лав обходит его по кругу, словно перед ней старый друг, который когда-то предал её, а теперь просит прощения. Она изучает инструмент так, будто решает, заслуживает ли он ещё одного шанса.
— Лав?
Она останавливается перед банкеткой, достаточно широкой для двоих, и садится на самый правый край. Осторожно поднимает крышку и долго смотрит на чёрно-белые клавиши.
— Я знаю, что ты играешь, — произносит она спустя мгновение.
— По-настоящему хорошо — только на гитаре. На скрипке могу что-нибудь изобразить, а на пианино играю посредственно.
— Я хочу сыграть для тебя, — выпаливает она шёпотом и быстро бросает на меня взгляд. — Но мне нужно, чтобы ты мне помог.
Внутри меня что-то растёт.
Чувство со вкусом самой чистой, безграничной радости.
Такой радости, какую испытываешь, когда человек, в которого ты влюбляешься, доверяет тебе настолько, что готов разделить с тобой даже собственную боль.
Я встаю у неё за спиной, возвышаясь над её миниатюрной фигурой. Упираюсь обеими руками в рояль, заключая её между своих рук.
— Посмотри на меня, — шепчу я.
Наши взгляды встречаются, и я снова чувствую, как краснею: настолько она красива и настолько сильное желание читается в её глазах.
— Аккомпанируй мне, — добавляет она.
Понятия не имею, что именно она имеет в виду. Что это вообще значит.
Но я сделаю.
Что бы она ни имела в виду, я сделаю это, последую за ней, даже не тратя времени на вопросы.
Она не играла с тех пор, как умер её отец, и это маленький и одновременно огромный шаг, свидетелем которого я хочу стать. И меньше всего на свете хочу помешать ей хотя бы одной ошибкой.
Из-за её плеча наблюдаю, как она проводит указательным пальцем по клавишам.
Ласкает рояль так, словно перед ней самая драгоценная вещь на свете, с благоговением и уважением, которые я прекрасно понимаю.
С той же любовью, которую сам испытываю к гитаре и её струнам.
Когда она начинает, первая нота разносится по комнате — одинокая и нежная.
Но Лав вздрагивает, словно прогремел оглушительный взрыв.
Я тоже сажусь на банкетку, только поворачиваюсь к ней. Кладу одну руку ей на спину, другую — на бедро и слегка сжимаю.
Лав шумно выдыхает.
— Если будешь меня трогать, пока я пытаюсь сосредоточиться, можешь быть уверен: я вообще ничего не сыграю.
Я невольно ухмыляюсь, убираю руки и поднимаю их в знак капитуляции.
— Ладно, играй сколько хочешь. А потом я подумаю о том, как сорвать с тебя одежду.
Лав показывает мне язык, затем берёт ближайшую к ней мою руку и начинает распоряжаться ею по своему усмотрению.
Будто моя ладонь — ещё один музыкальный инструмент.
Просит держать её расслабленной, но в то же время достаточно собранной, чтобы пальцы могли нажимать клавиши.
Не знаю, как именно это происходит, но мы начинаем играть вместе.
Причём очень странным образом.
Потому что Лав играет через мою руку.
Она сама не касается клавиш — двигает моими пальцами.
Я нажимаю клавиши инструмента, узнавая каждую извлекаемую ноту, но не понимаю, известная ли это мелодия или она сочиняет её прямо сейчас.
Я знаю немало классической музыки, и всё же эта соната мне совершенно незнакома.
Знаю только одно: мне нравится, как Лав играет через меня.
Будто так ей немного меньше больно.
Будто я могу стать её щитом от мира, защитой от боли, от всего, что причиняет ей страдания и мучает её.
Я наклоняюсь к ней и касаюсь губами мочки её уха, на несколько секунд замирая.
— Не знаю, что это, но звучит потрясающе.
— Тебе нравится?
— Paíxe gia ména, Agápi. — Сыграй для меня, Лав.
Провожу губами по её уху, затем спускаюсь к тёплой, благоухающей шее. Осторожно прижимаюсь к коже губами и целую её, пока она не издаёт тихий стон, пока не запрокидывает голову и не закрывает глаза.
Лав отпускает мою руку.
И начинает играть сама.
Её тонкие смуглые пальцы летают по клавишам так легко, что кажутся почти невесомыми.
Лав играет с закрытыми глазами, пока я покрываю поцелуями её кожу.
С каждым прикосновением моих губ к её шее в движениях её пальцев словно становится всё больше страсти.
Она произносит моё имя.
Нежно.
Почти благоговейно.
Произносит его так, словно поёт, словно моё имя — слова песни, которую она исполняет руками.
Она невероятно талантлива.
Она потрясающая.
Она прекрасна.
Самое прекрасное, что когда-либо видели мои глаза.
Самая красивая женщина на свете играет для меня и произносит моё имя, пока я целую её шею.
Она не ошибается ни в одной ноте.
Мелодия течёт плавно, безупречно, словно она никогда и не прекращала играть.
Это у неё в крови.
Этого у неё не отнять.
— Eísai polý kalí, — шепчу я у изгиба её шеи. — Ты невероятно хорошо играешь.
Она улыбается, всё ещё запрокинув голову и прикрыв глаза, и одними губами произносит: «Спасибо».
В тот миг, когда её пальцы замирают и я понимаю, что она закончила, я тоже останавливаюсь.
Лав жадно хватает ртом воздух, её грудь неровно поднимается и опускается. Я пытаюсь скрыть собственные эмоции, хотя боюсь, что это бесполезно: щёки горят. Наверное, я раскраснелся как ребёнок.
Без всякого предупреждения Лав набрасывается на меня.
Одним плавным движением она усаживается ко мне на колени и обвивает руками мою шею. В мгновение ока её губы с силой обрушиваются на мои в таком яростном поцелуе, что у меня перехватывает дыхание.
Она размыкает мои губы, проникая языком, и прижимается бёдрами к моему возбуждённому телу, медленно и ритмично двигаясь. Мне не хватает воздуха, нужно отстраниться, но я не решаюсь оттолкнуть её, не решаюсь протестовать или даже пошевелиться.
Я выдержу.
Столько, сколько ей будет нужно.
Через несколько секунд Лав прерывает поцелуй и тяжело дышит у самых моих губ, не открывая глаз. Наше дыхание смешивается, мы оба пытаемся отдышаться.
— Я убью любого, кто хотя бы попытается к тебе прикоснуться, — шепчет она. — Никто больше никогда не причинит тебе вреда. Никто даже не посмеет произнести твоё имя, чтобы оскорбить тебя.
Я улыбаюсь, растроганный.
Я знаю, что она способна на это.
Обхватываю её за ягодицы, притягивая ещё ближе, и целую в кончик носа.
— Я уже говорил тебе, что ты невероятно привлекательна, когда включаешь защитницу?
— Нет. Только когда я угрожала тебя пристрелить.
Прикладываю ладонь к сердцу, изображая приступ.
— Ох, вот это действительно было возбуждающе.
Она тихонько смеётся, а потом целует меня в кончик носа, повторяя мой недавний жест.
— Мы выберемся отсюда живыми, Аполлон. Мы справимся. Но ты не должен изображать из себя привычного мученика, который приносит себя в жертву, ясно? Ты должен сотрудничать.
— Не могу тебе этого обещать.
В её глазах вспыхивает новое чувство, и это совершенно точно не любовь и не страсть.
— Нет-нет-нет, эй, — одёргиваю её я. — Давай вернёмся к тому моменту, когда в твоих глазах было только желание меня трахнуть, пожалуйста.
Её рука обхватывает мою шею у основания. Она не причиняет мне боли, но сжимает достаточно сильно, чтобы заставить замолчать.
— Если ты умрёшь, Аполлон Лайвли… если ты только посмеешь умереть… — Голос у неё дрожит. — Я верну тебя к жизни и, мать твою, убью ещё раз. Ты меня понял?
Прикусываю губу, чтобы не рассмеяться.
— Какая же ты защитница, агент Лиакос. Я от тебя с ума схожу.
Она собирается ответить, вероятно решив, что я не воспринимаю её всерьёз.
Она всё ещё настроена воинственно, а мне нужно её отвлечь.
Потому что да, я могу довериться ей и Тиму, но не могу поклясться, что, если мне придётся выбирать между собственной жизнью и жизнью Хадеса или кого-то из моих братьев, я выберу себя.
Прежде чем она успевает возразить, я впиваюсь в её губы яростным поцелуем.
Её тело постепенно перестаёт быть напряжённым, пока наконец не расслабляется под моими прикосновениями.
И тогда я понимаю, что добился своего.