СЛУШАТЬ ТИШИНУ
Гермес — бог хитрости, красноречия и изобретательности. Каждое его действие рождается в разуме, поэтому он связан с логикой, рациональным мышлением, расчётами и математикой.
Гермес
В доме будто ничего не изменилось, и всё же царящая здесь тишина кажется неестественной и мрачной.
Я всё ещё слишком ошеломлён, чтобы найти в себе силы говорить о том, что только что произошло, и об ультиматуме, который нам поставили. Я даже не осознаю, куда иду, пока моя рука инстинктивно не смыкается на ручке двери в комнату Афродиты.
По телу пробегает дрожь.
Я боюсь, что вот-вот начнётся паническая атака — одна из тех, из-за которых я просыпался по ночам или которые накрывали меня всякий раз, когда я находил какую-нибудь вещь, принадлежавшую моей близняшке…
Но ничего не происходит.
Я чувствую, как мышцы постепенно расслабляются, а лёгкие наполняются достаточным количеством воздуха.
Я не хватаю его ртом.
Не задыхаюсь.
Всё ещё больно, но я могу дышать.
И поэтому решаю войти в её комнату.
Впервые после её смерти.
Здесь всё осталось таким, каким она оставила. Её запах до сих пор витает в воздухе, в каждом уголке. Или, возможно, это мой мозг заставляет меня его чувствовать.
На тумбочке всё ещё лежат её книги — те, которые она читала.
На письменном столе всё ещё лежат схемы, по которым она планировала перевод на другой курс в Йеле.
Одна створка шкафа всё ещё приоткрыта, и сквозь щель виднеется ткань кремово-жёлтого платья.
У кровати всё ещё стоят её зимние тапочки — огромные, пушистые, белые. Один немного сдвинут и стоит криво.
Я подхожу к квадратному шкафчику из красного дерева возле книжного стеллажа. Именно здесь она всегда держала какие-нибудь снеки и бутылки пива для летних вечеров, которые мы все вместе проводили на террасе.
Открываю дверцу и нахожу внутри только три чайные ложки и всё ещё запечатанную банку малинового варенья.
Не раздумывая, беру её и сажусь на кровать лицом к стеклянной двери, ведущей на террасу.
Выдыхаю.
И снова ловлю себя на улыбке.
Она повсюду.
В каждой вещи.
И постепенно это начинает причинять меньше боли.
Постепенно становится утешением.
Она больше не отсутствие, а присутствие, которое остаётся несмотря ни на что.
Отсутствие будущего не стирает прошлого.
Это просто тяжесть, которую нужно носить в сердце. С которой нужно научиться жить.
Которую нужно принять.
Я торопливо стираю одинокую слезу и открываю банку. Зачерпываю немного варенья ложкой.
Пока ем, разглядываю комнату.
Улыбаюсь, вспоминая моменты, которые она хранит. Особенно потому, что здесь полно вещей, которые любила моя сестра.
Находясь здесь, я могу притвориться, что она всё ещё со мной.
Я успеваю съесть уже несколько ложек варенья, когда замечаю висящий на стене плакат в рамке. Единственный во всей комнате, но до сих пор он почему-то ускользал от моего внимания.
На голубом фоне передо мной напечатана фраза:
Женщины творят множество чудес.
Женщины творят множество чудес.
Я снова улыбаюсь самому себе, потому что ничего правдивее и быть не может.
Женщины и есть настоящее чудо — достойная компенсация за катастрофу под названием «существование мужчин».
Со вздохом запускаю пальцы в кудри, зачёсывая их назад, и проверяю телефон.
Обратный отсчёт, появившийся в приложении Pandora, показывает, что до окончания перемирия и начала игр осталось двадцать два часа.
Что я хочу сделать за эти последние двадцать два часа?
В нормальной ситуации я бы без колебаний ответил: «трахаться».
Но на самом деле сейчас я хочу побыть с семьёй.
Только заставить всех остальных я не могу.
Лицо Локи то и дело всплывает в моих мыслях.
Появляется — я теряю концентрацию — прогоняю его.
Он возвращается, ещё настойчивее.
Я снова его выталкиваю.
Но проходит всего несколько секунд, и он появляется опять.
Чёртово проклятие, а не парень.
Я встаю с кровати Афродиты и выхожу из комнаты.
Я знаю, что Локи живёт на том же этаже: видел, как он заходил в дверь напротив моей. Туда я и направляюсь.
Вот только на полпути он сам выходит из комнаты.
На нём облегающая белая водолазка и чёрные брюки, а мокрые волосы капают водой на лицо.
Оказавшись друг напротив друга, мы оба замираем.
Я показываю руками:
Привет.
Он улыбается, слегка краснея.
— Привет, — произносит своим голосом.
— Куда идёшь? — спрашиваю я.
Локи чешет затылок и щурится.
— Эм… никуда. Решил ноги размять, знаешь. А ты?
Не могу же я сказать, что шёл к нему.
— Я тоже. Да. Тоже.
Локи кивает, но мой ответ явно его не убеждает. Он указывает куда-то мне за спину.
— Тогда я… продолжу разминать ноги.
Я указываю ему за спину.
— И я. Продолжу.
Мы оба отступаем в стороны, собираясь разойтись в противоположных направлениях.
Руки у меня дрожат так сильно, что приходится засунуть их в карманы брюк и глубоко вдохнуть, чтобы сохранить спокойствие.
Нужно представить ту жалкую крошку достоинства, которая у меня ещё осталась, и бережно её сохранить.
Нужно…
Да пошло оно всё.
Я никогда не был человеком, который молчит о том, что думает, даже если из-за этого придётся выставить себя полным идиотом.
Резко оборачиваюсь — и обнаруживаю, что Локи тоже остановился и смотрит на меня.
— Я соврал, — признаюсь.
— Я тоже.
— Я шёл к тебе, — добавляю.
— Я тоже.
Прикусываю щёку изнутри, чтобы не улыбнуться, и иду к нему.
Подхожу достаточно близко, чтобы почувствовать его запах и разглядеть капельки воды, стекающие по его смуглой коже.
Локи прислоняется к стене и складывает руки на груди.
— Ты в порядке?
— Эмоционально? Нет.
— А физически?
— Тоже нет. Хочу тебя поцеловать.
Мне удаётся его рассмешить.
Его губы растягиваются в широкой улыбке, обнажая ряд ровных зубов. Смех тихий, низкий, но впервые он позволяет себе так свободно смеяться собственным голосом рядом со мной.
Поэтому я остаюсь стоять с открытым ртом, совершенно обездвиженный и застигнутый врасплох.
— Значит, твой дед хочет нашей смерти, — продолжает он.
— Красивый драматичный финал. Все такое любят, разве нет?
Он вздыхает, затем достаёт синтезатор речи и печатает:
«Если он действительно решит нас убить, я попрошу его сначала убить меня. Тогда у тебя будет хотя бы на несколько секунд больше жизни, а мне не придётся видеть, как умираешь ты».
По телу проходит долгий ледяной озноб.
Не только из-за катастрофической картины, мгновенно возникшей у меня в голове, но и из-за слов, которые он решил мне сказать.
Причём с таким спокойствием, на какое мало кто был бы способен.
— Ты мог спастись, — с трудом произношу я, чувствуя, как внезапно пересохло в горле. — Ты мог создать приложение и уйти. Сейчас ты всё ещё был бы в Йеле, а Уран не хотел бы отомстить тебе за предательство.
— Я знаю.
— Тогда какого чёрта ты совершил такую огромную глупость и перешёл на нашу сторону? Зачем стал нам помогать?
Локи колеблется.
Отводит взгляд, но снова и снова возвращается ко мне глазами, словно не способен долго выдерживать расстояние между нами.
— Потому что я хотел.
Ответ сухой.
Безэмоциональный.
Неудовлетворительный.
И он меня бесит.
— Почему ты это сделал, Локи?
Он опускает голову.
Я прижимаю ладонь к его груди и толкаю назад, пока он не оказывается зажат у стены. Затем хватаю его за подбородок и заставляю посмотреть мне в глаза. Синтезатор речи выскальзывает у него из руки и с грохотом падает на пол.
— Я должен был это сделать.
— Смени ответ. Этот мне не нравится, — шиплю я.
Что-то в нём меняется. Мимолётное выражение лица, которое не ускользает от меня и словно обещает: сейчас я услышу именно те слова, которых ждал.
— Потому что я не могу держаться от тебя подальше. — Он делает вдох. — Потому что рисковать жизнью здесь, рядом с тобой, лучше, чем находиться на другом континенте и не знать, что с тобой происходит.
Он тяжело дышит и проглатывает несколько слов.
— Достаточно, Гермес?
Я не могу говорить.
Не могу пошевелиться.
— Я и сейчас не хочу быть вдали от тебя. У нас остались последние часы свободы, и я хочу провести их с тобой, — шепчет он, спотыкаясь о собственные слова, произнося их невнятно. — Можешь притвориться, что ты тоже этого хочешь?
Мне не нужно притворяться, идиот, кричу я мысленно.
Но по тому, как он на меня смотрит, совершенно ясно: он убеждён, что я всё ещё играю.
Зачем притворяться, если всё, что я чувствую, — настоящее?
Настоящее так, как никогда прежде в моей жизни.
От отчаяния у меня вырывается усталый смешок, и я провожу ладонями по лицу.
— Локи, мне действительно приходилось притворяться. Притворяться, что я тебя не хочу. Каждый день. Каждый раз, когда ты на меня смотрел. Вот единственное, что между нами было фальшивым: то, как я отвергал тебя и отталкивал.
Я снова смеюсь, почти в бреду.
— Притвориться, что я тебя хочу? Легко, потому что я действительно тебя хочу. Притвориться, что хочу быть с тобой? Ещё легче. Притвориться, что хочу тебя целовать и прикасаться к тебе? Проще, чем дышать.
Он смотрит на меня широко раскрытыми глазами и недоверчиво шепчет:
— Х…
— Я не хочу просто переспать с тобой, как со всеми остальными, с кем встречался последние два года. Я хочу слышать, как ты произносишь моё имя, и хочу слышать, как ты смеёшься во весь голос.
Он тянется ко мне рукой, пытаясь прикоснуться.
Я отстраняюсь и жестом прошу его подождать.
— Секунду. Это моё гневное признание в любви из романтического фильма. Дай мне закончить, пожалуйста.
Он слегка улыбается.
— Я хочу выучить ASL, чтобы помогать тебе, когда твой голос слишком устанет. Я хочу провести с тобой эти двадцать два часа и ещё тысячу, сто тысяч, миллион. Хочу узнать, как зовут твоих родителей, и рассказать тебе всё о моих братьях. Хочу, чтобы ты произнёс моё имя столько раз, чтобы оно стало для тебя самым лёгким словом на свете. Я хочу твои молчания, потому что для меня они звучат, даже если все остальные будут убеждать тебя в обратном.
Я выпаливаю слова одно за другим из-за внезапно накатившей застенчивости, которую испытывал всего несколько раз в жизни.
— Ты меня видишь. Всегда видел. И никогда не переставал мне об этом напоминать. А я тебя слышу. Слышу точно так же. Слышу здесь, — указываю на ухо, — и слышу здесь.
Прижимаю палец к груди.
Туда, где сердце.
Когда заканчиваю, мне кажется, будто я пробежал марафон. От смущения даже лицо начинает гореть.
Улыбка Локи становится всё шире. Он смотрит на меня из-под ресниц и прикусывает губу, тщетно пытаясь спрятать сияющую улыбку.
— Не уверен, что понял все слова. Ты говорил очень быстро.
Чёрт.
А я так старался выдать страстное признание в любви, из тех, от которых все рыдают.
— Могу повторить.
Холодная ладонь обхватывает мою шею, а пальцы зарываются в кудри на затылке.
— Потом. Сейчас просто поцелуй меня.
Больше ничего говорить не нужно.
Я с яростным порывом впиваюсь в его губы, так что его спина полностью прижимается к стене. Локи не удивлён — отвечает естественно, приоткрывая губы и позволяя мне встретиться с его языком.
Его руки говорят всё то, чего он не может произнести вслух. Они скользят под мою футболку, проходят по обнажённой коже спины, касаясь её почти благоговейно.
Слова, которые не может сказать он, говорю я, тихо простонав его имя.
Должно быть, он догадывается, потому что ладонь тут же ложится мне на горло, чтобы почувствовать вибрацию тихих звуков.
Он чувствует их.
Я понимаю это по его улыбке во время поцелуя.
Он слегка отстраняется, вероятно, пытаясь что-то сказать, но я не позволяю и снова его целую.
Сильнее прежнего.
С отчаянием, которое поднимается из тех частей меня самого, которые я никогда не хотел открывать и узнавать.
Нутряным.
Настоящим.
Искренним.
Болезненным.
Локи снова отстраняется и смеётся.
— Я пытаюсь с тобой поговорить, а ты всё время меня перебиваешь, — поддразнивает он, задыхаясь.
— Да, я невоспитанный. И прекращать тебя целовать не собираюсь, поэтому помолчи, пожалуйста.
Наши губы снова встречаются — ещё более беспорядочно и отчаянно.
Локи меняет наши позиции, теперь уже прижимая меня к стене и всем крепким телом вдавливаясь в моё.
Каждая частичка меня требует его.
Яростно.
Крича и умоляя никогда его не отпускать.
Я прерываю поцелуй только для того, чтобы рассмотреть каждую мелочь его лица.
Смотрю за все те разы, когда запрещал себе это делать.
За все те разы, когда приходилось наблюдать украдкой и слишком недолго.
— Ты прекрасен, — шепчу я.
Он снова смеётся и трясёт головой, обрызгивая меня водой с мокрых волос.
Я запускаю пальцы в его влажные пряди и покрываю шею поцелуями, ощущая вкус его кожи, смешанный с запахом геля для душа.
И наконец слышу его.
Слышу, как он стонет собственным голосом.
Низкий, гортанный звук взрывается внутри меня всплеском адреналина. От него едва не подкашиваются ноги, и я сильнее прижимаюсь губами к его коже, лишь бы услышать этот звук снова, ещё громче.
— Гермес, — выдыхает он, прижимаясь ко мне сильнее.
Продолжая губами прокладывать воображаемые дорожки по его шее, я хватаюсь за края водолазки и тяну её вверх. Локи мгновенно понимает меня и снимает свитер, оставаясь посреди коридора с обнажённым торсом.
Самое прекрасное зрелище, которое когда-либо видели мои глаза.
К чёрту ту жалкую крошку достоинства, что у меня оставалась.
Если это мои последние двадцать два часа, я проведу их, повторяя этому парню, какой он красивый и что никогда в жизни не желал ничего с такой силой.
— На колени. Сейчас, — приказываю я.
Он опускается передо мной на колени так, словно это самая естественная вещь на свете, проводя ладонями вдоль моих ног. Добравшись до паха, осторожно касается меня через ткань.
Локи не колеблется. Я был уверен, что он возразит, напомнит, что мы посреди коридора, что комнаты вокруг заняты моей семьёй и кто угодно может выйти и увидеть нас.
Он возится с пуговицами моих брюк и забавно ругается, когда пальцы начинают дрожать настолько сильно, что ему становится трудно их расстегнуть.
— Помоги мне, вместо того чтобы смеяться, — укоряет он, бросая сердитый взгляд, вероятно чувствуя, как моё тело содрогается от смешков.
Я хватаю его за волосы и заставляю поднять голову, вынуждая смотреть мне в глаза.
— Я хочу, чтобы ты сам меня раздел. Я слишком много раз это представлял, чтобы теперь испортить собственную фантазию.
Локи впивается пальцами в мою кожу под футболкой, а затем снова сосредотачивается на ширинке джинсов.
Молния опускается, но мой взгляд вдруг цепляется за цветное пятно прямо передо мной.
В комнате Афродиты, дверь которой всё ещё открыта.
Я пытаюсь снова сосредоточиться на Локи, однако небесно-голубой прямоугольник на стене словно зовёт меня, подобно пению сирены.
Щурюсь, пытаясь разглядеть его, хотя всего несколько минут назад бесконечно перечитывал эту фразу и прекрасно знаю, что там написано.
Плакат висит рядом с её книжным шкафом.
Я щурюсь ещё сильнее, и буквы снова становятся чёткими:
Женщины творят множество чудес.
Улыбаюсь.
Локи тем временем продолжает ласкать меня, но…
Подожди, Гермес.
Подожди секунду.
Сосредоточься снова.
Тихий голосок в моей голове заставляет меня вернуться к плакату.
Чёрная надпись курсивом на голубом фоне.
Афродита.
Афродита! — кричит голос, пронзительно и тревожно.
Мысль вспыхивает у меня в голове, врывается с оглушительным грохотом и заставляет мгновенно протрезветь.
Я останавливаю Локи и помогаю ему подняться.
— Л, прости секунду. Подожди, мне нужно…
Он собирается что-то ответить, но, должно быть, выражение моего лица настолько странное, что он тут же замолкает.
Прослеживает за моим взглядом, а затем вслух читает фразу, на которую смотрю и я.
Мы остаёмся стоять в нескольких шагах от двери целую вечность.
Не говоря ни слова.
Не двигаясь.
Снова и снова перечитывая пять на первый взгляд ничего не значащих слов.
Он наполовину раздет, у меня спущены брюки.
Я машинально привожу одежду в порядок и похлопываю его по плечу, чтобы он посмотрел на мои губы.
— Ты понял, о чём я думаю?
Он кивает, теперь совершенно серьёзный.
— Если Афродита расследовала Pandora и не могла рассказать вам об этом, чтобы не подвергать вас опасности…
— …она могла что-нибудь для нас оставить. Возможно, записанное, — заканчиваю я.
Он снова кивает.
— Спрятанное в её комнате?
— Возможно, — соглашаюсь я. — Но где?