ТРЕТИЙ ЯЩИК
Аполлон известен как бог Солнца и света, он ассоциируется с исцелением, мудростью, знанием и истиной.
Гермес
Никто не понимает, почему мне так нравится ходить голым.
А ведь, по-моему, тут нет ничего сложного. Это определенно удобнее. Одежда — это тюрьма для тела. Если мы пришли в этот мир голыми, это ведь должно что-то значить, верно?
Я набрасываю лишь золотистый шелковый халат и оставляю его распахнутым, выходя из своей спальни.
Мои братья уже проснулись и при деле. Хайдес сидит на диване с ноутбуком на коленях, а Аполлон готовит кофе.
— Доброе утро, — приветствую я. — Чем занята Дива? Пишет отзыв на фраппучино в Tumblr?
Пара серых глаз пронзает меня насквозь. — Сегодня не тот день. Иди докапывайся до Аполлона.
Я улыбаюсь. Ну конечно. Мое любимое хобби.
У Хайдеса и Аполлона два совершенно разных способа реагировать на мое вечное давление. Первый заводится и бесится; второй же остается невозмутимым и слушает меня из вежливости, не выдавая ни капли раздражения. Не знаю, что из этого забавляет меня больше.
— Ну что, Аполлон, — восклицаю я, подходя к нему. Я выхватываю кофейник у него из рук как раз в тот момент, когда он собирается налить себе кофе в чашку.
— Это было для…
— Для меня, я знаю, спасибо за заботу.
Прежде чем он успевает возразить, нас прерывает звонок телефона Хайдеса. Тот сбрасывает вызов, даже не взглянув на экран.
— Это уже четвертый раз. Можно узнать, кто… — начинает Аполлон.
— Это Арес, поэтому я не отвечаю.
— Ты не в духе, брат? — спрашиваю я его. — Что случилось, узнал, что в мире исчезают все гранаты?
Хайдес с силой колотит по клавишам ноутбука, не отрывая взгляда от экрана. — Помнишь, что мы богаты и я могу запустить в тебя этим компьютером?
— Только не целься в лицо. Ты же знаешь, я очень дорожу своим вздернутым носом.
Он меня игнорирует. Аполлон подходит к нему и садится рядом на диван. Теперь они оба сосредоточены на экране, и я чувствую себя лишним.
Сделав глоток обжигающего кофе, я иду подсмотреть, чем заняты мои братья.
— Я ищу информацию о мифе про Пандору. Может, это поможет нам понять, где, черт возьми, спрятаны эти секреты, — объясняет Хайдес.
Я дую на горячую жидкость и строю предположение: — А если это и правда ящик?
— Герм, пожалуйста. Сейчас не время для шуток, — осаживает меня Аполлон.
А я вовсе не шучу. Иногда люди считают меня глупее, чем я есть на самом деле. Конечно, я не блещу особым интеллектом, если не считать игр, но… я и не такой дебил, как Лиам, знаете ли.
Я — последнее, что осталось от Пандоры, не считая Ареса, который ничего не помнит. Это огромная ответственность, о которой я пока не готов думать.
— Ладно, раз вы заняты. Пойду проверю, не сравняли ли Поси и Лиам свою комнату с землей.
Занятия начались уже два дня назад, и одна мысль о том, что мне придется торчать среди толпы студентов, считающих меня убийцей, вызывает у меня нехилую тревогу. На людях я притворяюсь, что не замечаю чужой враждебности. Но когда день заканчивается и я оказываюсь в постели, мой мозг прокручивает каждый косой взгляд, брошенный в мою сторону.
Я живу не для того, чтобы угождать другим, но я живу ради того, чтобы нравиться другим таким, какой я есть. Это невозможно, конечно. И всё же голос в моей голове твердит мне с самого детства: а вдруг, если продолжать пытаться, у меня получится.
Я скидываю халат и остаюсь голым, но на полпути к ванной кто-то стучит в входную дверь. Хайдес и Аполлон слишком погружены в поиски, чтобы встать.
Когда я открываю дверь, передо мной стоит Лав Лиакос — в одежде, в отличие от меня. На ней джинсы и легкий кардиган, а не привычное черное и пафосное шмотье агента ЦРУ.
Её глаза медленно скользят по всей моей фигуре. Она не краснеет, не выказывает ни удивления, ни тем более неприязни. Она изучает меня без лишней навязчивости и останавливает взгляд на моем лице.
— Доброе утро, Лайвли. Я могу войти в комнату или ты думаешь, что я обладаю даром проходить сквозь людей?
Я с трудом сдерживаю улыбку и отступаю в сторону. Лав проходит мимо, и я глубоко вдыхаю, чтобы почувствовать её сладкий парфюм. Опускаю взгляд на её задницу, обтянутую светлыми брюками, а затем на ноги.
Когда я снова поднимаю глаза, то встречаю укоризненный взгляд Хайдеса, который не пропустил мою наглость. Возможно, он подзабыл свои первые дни с Хейвен, когда он просвечивал её взглядом как рентгеном, и у него даже душа вставала.
Лав садится на диван рядом с Аполлоном и подается вперед, чтобы рассмотреть экран ноутбука. — Есть новости?
— Нет, агент, это та статья, которую я скидывал вам вчера вечером в сообщении, — отвечает Аполлон. — Я как раз давал Хайдесу почитать, чтобы узнать его мнение.
В сообщении? Скидывал вчера вечером? Стоп, стоп, стоп, какого хрена.
— Вы проводите свои исследования в одиночку? Ничего не говоря? — вспыхиваю я.
— Нам не показалось, что ты очень заинтересован в том, чтобы внести свой вклад, — комментирует Хайдес.
— Ну, это абсолютно… правда, — вынужден признать я. — Но мне нравится чувствовать себя причастным.
Лав даже не смотрит на меня, пока говорит: — Лайвли, почему бы тебе не надеть что-нибудь на себя и не пойти на пары?
— А если я хочу остаться здесь? А если мне плевать на пары?
— Герм, чего ты хочешь, конкретно? — снова пробует Аполлон. — Потому что если ты не хочешь помогать, тебе стоит пойти куда-нибудь еще. Если тебе так хочется стоять здесь, отпускать шуточки и воспринимать всё несерьезно, знай — я не в настроении.
Это как пощечина. Упрек родителя ребенку, который хотел просто пошутить, но перегнул палку. Я чувствую себя униженным и веду себя как младенец.
— Чего ты хочешь, Герм? — повторяет Хайдес мягким тоном, но на грани терпения.
Я не думаю, прежде чем сказать. Все подавленные эмоции выплескиваются, как река, вышедшая из берегов.
— Я не знаю, на самом деле. Я хочу развлекаться. Это слишком? Это незрело? Безрассудно? Возможно. Но я имею на это право. Я хочу капельку покоя. Я потерял свою сестру-близнеца, половину своей души и всё свое сердце. Я почти потерял Хейвен. Я думал, что потерял и Аполлона. Я потерял дядю. Мой кузен рухнул с карусели и теперь в инвалидном кресле. Мой дед — псих, который прячет от нас жуткие тайны и намерен подставить меня, чтобы заставить замолчать. Я просидел в тюрьме всё лето, а здесь студенты считают меня опасным убийцей. Я не трахался месяцами. И, ко всему прочему, кофе, который сварил Аполлон, был хреновым на вкус.
К концу этого патетичного монолога я тяжело дышу.
Лав благоразумно воздерживается от комментариев.
Хайдес сжимает челюсти. — Думаешь, нам в радость быть в такой ситуации? Думаешь, мы не страдаем?
— Но вы сильные, — шепчу я. — Вы привыкли быть главными героями, двигать историю вперед и приводить её к эпичному финалу. Я не из тех, кто доходит до конца, или, по крайней мере, я не тот, кому светит счастливый конец. Я не…
Мой мозг отключается.
Я заново проживаю каждую ошибку, которую совершил в жизни. Та ночь на асфальте… с ним. И ночь на крыше Йеля… с ней. Я больше ничего не соображаю.
— Мне её не хватает, — заключаю я. Не нужно уточнять, кого именно.
Губы Аполлона растягиваются в натянутой улыбке. — Нам тоже, Герм. До смерти.
Я киваю. — Да, но это другое. Я уже мертв, понимаете? Я умер в тот миг, когда её сердце перестало биться на той крыше. Мне её не хватает, и я чертовски мертв!
Хайдес поднимается на ноги медленными, выверенными движениями, возможно, чтобы поддержать меня физически.
Я отступаю на шаг. — Я думаю о ней каждый божий день. Каждый. Божий. День. Она была моей близнецой. Мы пришли в этот мир вместе и должны были уйти вместе. Мы были связаны необъяснимым образом. И мне особо больше нечем утешиться, понимаете? Хайдес, у тебя есть Хейвен, которая тебя поддерживает и любит.
Я поворачиваюсь к Аполлону.
— У тебя есть… — Черт, что там у Аполлона? — Ладно, возможно, тебе тоже приходится несладко.
Он вздыхает.
— У меня есть вы, конечно, но когда я остаюсь один… нет ничего. И тишина давит на меня тяжелым грузом. Страдание перехватывает горло и душит — как напоминание о том, что часть меня умерла навсегда и никогда больше не вернется к жизни. Я просто хочу спокойствия. Хочу хоть капельку передышки, чтобы не чувствовать на себе ваши измотанные взгляды, потому что «Герм такой, он всё воспринимает легкомысленно». И пока вы думаете, что я развлекаюсь, вы не видите, что я — лишь половина человека.
Мне требуются все силы, что есть в организме, чтобы загнать слезы обратно.
Прежде чем хоть одна посмеет прочертить дорожку по моей щеке, я с силой тру глаз и изображаю смех. Звук выходит пронзительным и неловким.
— Эта речь имела бы совсем другой эффект, не стой я тут с голым задом, я знаю, — заключаю я.
Все трое улыбаются. Хайдес проходит мимо меня и исчезает в коротком коридоре, чтобы через пару мгновений вернуться с моим халатом в руках. Он накидывает его на меня, будто я ребенок, не способный сделать это самостоятельно. Он даже бережно запахивает его спереди, завязывая пояс на узел.
— Я хочу вам кое-что показать, — шепчу я.
Аполлон подходит к нам, но Лав остается сидеть — полагаю, из вежливости. От мысли, что она ни на секунду не допустила, что имеет право пойти с нами, мне хочется реветь часами.
— Ты тоже, Воровка поцелуев, — добавляю я. — Ты ведь была подругой Афри.
— Я любила Дейзи, — подтверждает она.
Я веду их в спальню — это хаос из цветов, постеров и гирлянд, развешанных по стенам. Подхожу к комоду, где храню белье и пижамы, и открываю третий ящик. Отодвигаю майку, открывая содержимое.
В углу лежат две пары младенческих носочков. Одни голубые, другие розовые.
И хотя они здесь уже несколько месяцев, при виде их я начинаю дрожать так сильно, что боюсь сорваться.
Единственное, что мешает мне разрыдаться — это то, что Хайдес начинает плакать вместо меня. Слезы быстро бегут по его коже, по шраму, и скатываются с подбородка, ныряя в белую ткань его футболки. Он протягивает руку к носочкам и берет один голубой.
— Герм, зачем ты мне это показал? — шепчет он. — Больно, черт. Больно до…
— Я чувствую себя так каждый день с тех пор, как она умерла, — перебиваю я его. — Ты понимаешь меня?
Хайдес пытается что-то сказать, но всхлип сотрясает его и съедает слова.
— Да, мы понимаем тебя, — берет на себя роль представителя Аполлон. У него блестят глаза, но лицо остается ледяным. Он из последних сил старается не казаться слабым.
Это негласное обещание, которое мы дали друг другу годы назад. Мы не можем быть сломлены все сразу. Всегда должен быть кто-то, готовый взвалить на себя чужую боль и облегчить её. По очереди. Не может исчезнуть последняя опора. Мы не можем рухнуть все вместе.
— Я думаю о ней каждый день. Каждое мгновение думаю о ребенке, которого она носила, — признаюсь я. — Гадаю, каким бы он был. Сколько любви я мог бы ему дать. Насколько забавно было бы смотреть, как Термос меняет ему подгузник…
Хайдес выдает короткий смешок сквозь слезы. Он кладет носок на место, но не перестает смотреть в ящик.
— Знаю, сейчас считается спорным привязывать голубой и розовый к полу детей, но это был самый простой выбор.
Вот и я — начинаю нести чепуху, чтобы разрядить обстановку.
Обернувшись, я ловлю взгляд Лав. Она стоит, прислонившись к косяку двери, скрестив руки на груди, и наблюдает за нами с нежной улыбкой.
Усталым движением я задвигаю ящик. — Я бы так хотел быть «дядей Герми».
— Однажды ты им станешь, — успокаивает меня Аполлон.
Всё еще влажные глаза Хайдеса привлекают мое внимание, и я выдавливаю слабую ухмылку, давая понять, что всё в порядке. — Вы с Маленьким раем могли бы подарить мне немного радости.
Он торопливо и грубо вытирает слезы ладонями. — Я тебя ненавижу, почему ты вечно заставляешь меня плакать?
— Дива сегодня проснулась чувствительной.
— Я тебе морду начищу.
Я приобнимаю его за плечи и притягиваю к себе. — Когда-нибудь я подсуну тебе дырявый презерватив и смогу подарить эти носочки твоим детям. Дядя Герми, готов и заряжен проводить уроки секса и таскать их по клубам.
Аполлон качает головой, пряча за этим жестом удивленную улыбку, и спешит выйти из комнаты, бормоча что-то, понятное только ему.
От меня не укрывается его не слишком скромный взгляд, брошенный на Лав, но та, кажется, не замечает — слишком сосредоточена на мне.
Хайдес исчезает через мгновение. Остаемся только я и агент Лиакос.
Шаг за шагом я сокращаю дистанцию. Она выпрямляет спину и готовится дать мне отпор — ну чисто схватка хищников в саванне.
— Убери когти, — подначиваю я её.
Лав делает жест головой в сторону двери. — Значит, присоединишься к нам?
— Думаешь, я идиот, да?
Она морщит нос. — Нет, я думаю, что вас, Лайвли, лишили детства и большей части юности. И я понимаю, как тебе тяжело.
— Я никогда не был таким сильным, как мои братья.
Это правда. И я не считаю это недостатком или чем-то, чего стоит стыдиться. Одни люди страдают, другие борются, чтобы не страдать. В любом случае, главное — жить.
Лав решается сделать шаг ко мне и заглядывает в глаза. — Мой отец умер этим летом. Тимос возится с Пандорой и ни на секунду не дает слабину. Я пытаюсь делать так же, но страдаю каждый день, как и ты.
— Мне жаль…
— Когда тебе будет не хватать Дейзи и покажется, что ты один — зови меня. Мы можем справляться с этим горем вместе. Ты со своим, я со своим.
Я ищу в её лице хоть малейший признак притворства. Но нет, она кажется абсолютно искренней. Спонтанная улыбка растягивает мои губы. — Ты еще и воровка улыбок, агент.