ЕСЛИ БОЛЬНО ОДНОМУ ИЗ НАС — БОЛЬНО ВСЕМ
Олимп, 1 июля 2014 года
Каждое лето братья и сёстры Лайвли проводили на Олимпе, в Афинах. Несмотря на соседство с Кроносом, им удавалось наслаждаться тремя месяцами моря, солнца и свежих фруктов.
У каждого был свой способ убить время — характеры у них были диаметрально противоположные, — но всегда находились моменты в дне, когда они садились вместе и просто были друг у друга.
Тот день отличался: у близнецов Афродиты и Гермеса был день рождения. После небольшой семейной трапезы с родителями они устроились на террасе — со стульями и парой настольных игр.
Они уже были подростками. Старшеклассниками.
— Терпеть не могу подарки от нашего отца, — взорвалась Афродита, перекатывая в пальцах подвеску-сердце. Оно было усыпано бриллиантами. Пусть и сравнительно небольшое — Кронос на цене не экономил.
У Гермеса на коленях лежал ноутбук последнего поколения, и глаза у него прямо светились.
— А мне мой очень нравится.
У Кроноса был чёткий образ каждого из детей — и он совершенно не совпадал с реальностью. Афродита в его голове — беззащитный цветочек, которой нельзя марать руки и которой не обязательно получать диплом. Выйдет за богатого и станет идеальной матерью. При всём этом он был одержим «единством семьи». Он никогда бы не разделил детей, поэтому разрешил ей поступить в университет вместе с остальными.
Афина — его любимица. В ней он видел невероятный ум. Значит, будет продолжать учёбу и станет карьеристкой. Никаких беременностей и отношений, чтобы не отвлекали.
Аполлон — так же. Он хотел, чтобы тот стал отличным врачом, затем хирургом. Пригодится. И заодно будет его шпионом: сообщать, если брат-сестры вздумают рискнуть. Аполлон знал, что отказаться не может, поэтому делал всё, чтобы держать его в курсе каждого шага. Он не понимал только одного: кое-что он неизменно опускал — даже для себя, — потому что ясно отдавал отчёт, что, проболтайся он о таких вещах, братьям пришлось бы худо.
Он всё ещё считал Хайдеса недостойным этой семьи, но надеялся, что тот пригодится как адвокат. Ему было мерзко даже смотреть на него — из-за шрама. Для его глаз шрам не просто уродовал лицо безвозвратно — он был доказательством провала в лабиринте. Он не сомневался, что Хайдес умнее среднего, но — недостаточно умён, чтобы быть Лайвли. Ему нужны были дети «сверх нормы», чистые вундеркинды; Хайдес в его голове таким не был. Он никогда не слушался, как остальные; добиться от него покорности — вечная борьба. И когда он поднимал руку, Хайдес не плакал, как Гермес. Не бормотал мгновенных извинений, как Аполлон. Хайдес смотрел прямо, со стервозной ухмылкой — будто приглашал не останавливаться. В такие моменты Кронос хотел любоваться собственной силой, а получал насмешку. Если бы тот стал уж слишком неудобным, на этот счёт имелся план. Его пугало только одно — возможный бунт. Он был бомбой замедленного действия.
Зато Гермес казался идеальным, чтобы взять в руки семейный клуб на Олимпе и стричь деньги с глупых, скучающих богатеев. Хитрый, изворотливый — и с неплохой долей тьмы под кожей. Без тормозов, непредсказуемый.
В реальности же Афродита мечтала изучать астрофизику и стать учёной. Хотела диплом и все возможные специализации. Обожала учиться и узнавать новое. Начитанность у неё была пугающая. Детей не хотела — по крайней мере, не сразу. Её приоритеты — карьера и чувство удовлетворения. Мысль о большом и ярком чувстве её манила, но к «семейной стабильности» она собиралась вернуться попозже.
Афина, наоборот, хотела детей. Не только это — разумеется, — но она любила детей. Планировала филологию и мечтала стать учительницей. Выйти замуж за женщину своей мечты и жить счастливо.
Гермес собирался на экономику, хотя, по правде, ему было всё равно. Он — свободный дух. Видел себя путешествующим по миру, нигде не задерживаясь надолго. Самая большая мечта — увидеть каждую точку на карте. С кем — неважно, с ним или с ней. Единственное, что держало, — мысль о том, что братья и сёстры останутся на милость Кроноса. Им нужно держаться вместе.
Аполлон… Аполлон даже себе не позволял признаться в желаниях. Его единственная цель — чтобы все были живы. Защищать их. Играть двойную игру, чтобы Кронос не притронулся к Хайдесу. Он не позволял себе хотеть чего-то для себя, строить планы, думать о будущем. Ему нужно было защитить остальных. К чёрту собственные страсти. Время мечтать не настало. Сначала — чтобы Хайдес, Афродита, Гермес и Афина осуществили свои мечты. Только потом — его очередь. Он обязан был беспрерывно шпионить и докладывать отцу — и всё равно защищать их. Его верность всегда была на их стороне.
Хайдес искал тишину. Передышку от воспоминаний. Любую форму любви, которая научила бы забывать и сделала бы лучше. Он всегда чувствовал себя бракованным, испорченным, недостойным. Больше всех он жаждал покоя. И одновременно — щекочущей опасности. Ему нужен был кто-то, кто дарит мир, но умеет переворачивать жизнь. Непредсказуемый человек, который любит риск.
— Он ни разу не подарил мне что-то по вкусу, — продолжала сетовать Афродита. — На Рождество попросила телескоп — он расхохотался и спросил, умею ли я вообще это слово написать.
Афина поморщилась. Ей было жаль сестру, но против отца идти нельзя. Бунт исключён — только уступчивость.
Аполлон молча слушал, хмуря лоб. Длинные каштановые волосы ещё мокрые после моря; полотенце прикрывало низ. Каникулы он почти не чувствовал — в голове крутился момент, когда они закончатся.
В школе он точно не был образцом «популярности». Гермеса любили за дружелюбие и экстраверсию. Афродиту хотели все. Афины боялись — её не тревожили. Хайдес держался подальше от толпы. А Аполлон… он слышал шёпот за спиной. Усмешки. Он был странным. Молчаливым. Парнем с волосами, длинными «как у бабы» — будто это что-то из ряда вон. И всё это: «у него вообще язык есть?»
Он любил одиночество, но ненавидел ощущение изгоя. И даже родство с Гермо́м и прочими не прибавляло очков. Он терпел — знал, как жестоки бывают подростки. Пережил детдом, начальную школу и среднюю. Переживёт и старшую. А там, может, в университете всё изменится.
Кронос выбрал за них всё с самого начала. Йель. И направления — до последней строчки. Начнут одновременно, хотя Хайдес и Аполлон на год старше близнецов и Афины. Троих последних отправили в школу на год раньше, чтобы все были наравне. Он не хотел их разделять. Хотя его империя — в Греции, он прописал их в Америке, куда годами пытался расшириться. У него была густая сеть знакомств — адвокаты, судьи, врачи и даже люди в полиции. Так что росли они наполовину в Греции, наполовину в США. Говорили по-гречески так же хорошо, как по-английски — формально их родной.
Гермес внезапно наклонился к Хайдесу и заглянул в экран телефона, с которым тот возился уже несколько минут:
— Чем занят? Что прячешь, Дива?
Хайдес закатил глаза, раздражённый прозвищем:
— Ничем.
Но Герм не умел держаться от чужих дел подальше. Он выхватил аппарат и проверил. Расхохотался:
— Опять Tumblr? Он уже давно демоде. У тебя блог?
Хайдесу понадобилась секунда, чтобы вернуть телефон. Он погасил экран и сунул в карман.
— Отвянь, идиот. Просто листал, и всё.
Они ещё поворчали друг на друга, пока Афина не заметила, что Афродита всё вертит в руках дорогую цепочку, и не положила ладонь ей на голое колено.
— Когда-нибудь станет лучше.
— Думаешь? — пробурчала та — и наконец Хайдес с Гермо́м заткнулись. — Не давай обещаний, которые не можешь сдержать.
— Это не обещание, — возразила Афина. — Это надежда.
На несколько секунд повисла тишина.
— Ну и утешение дерьмовое, Тена, — отозвался Герм.
Они все разом рассмеялись — стало легче, ровно настолько, сколько нужно, чтобы жить дальше. Афина схватила бутылку воды и метнула её прямо в лицо Герму — он даже не успел увернуться. Спортсмен из него был так себе.
— Почему бы тебе не пойти к своему парню и не оставить нас в покое? — продолжила она, обиженно, но с усмешкой.
Тем летом только у Гермеса был парень. Он и первым из них завёл отношения. В начале июня он познакомился в Афинах с высоким мальчишкой с тёмными глазами — и между ними вспыхнуло нежное «что-то».
Афина немножко завидовала. Герм спокойно жил своей бисексуальностью, не заморачиваясь, а она не могла вслух сказать, что ей нравятся только девушки. Не могла сказать этого даже себе.
— Придёт и твой момент, — сказал он с видом всезнайки.
Он намекал на любовь? На то, чтобы жить своей сексуальностью открыто и счастливо?
— По крайней мере, надеюсь, — добавил он, пародируя обмен репликами, что минутой раньше был у него с Афродитой.
Аполлон усмехнулся в усы, Афродита прыснула, а Афина сделала вид, что обиделась, и послала его ко всем чертям.
Пока они будут вместе, одной связкой, они выдержат. Им не достались те родители, о которых мечтают, но им достались брат и сёстры, которые помогают держаться.
Когда Афина, устав от бесконечных подколов, стала высматривать, что бы ещё метнуть в Гермеса, он рывком вскочил и сиганул к ней на колени, сжав в объятиях. Если честно, это было скорее удержание, чем объятие.
— Хватит причинять мне боль. Знаешь же поговорку, да? Если больно одному из нас — больно всем, — выдал он, импровизируя.
Все обменялись озадаченными взглядами.
— Герм, это вообще не имеет смысла, — мягко предупредил Аполлон своим привычным дипломатичным тоном.
Гермес отпустил Афину, хотя она и так легко могла бы вывернуться.
— Знаю, просто звучало поэтично, — оправдался он.
Афродита тяжело вздохнула и принялась тасовать колоду — готовая к новой партии.
— До университета ещё несколько лет, — пробормотала она. — Надеюсь, за это время получится уговорить отца сменить направление.
Она хотела изучать астрофизику, но Кронос был уверен: ей прямая дорога на психологию. Область ей, в общем-то, не претила, но со детства её манило космос и всё, из чего он состоит. В девичьих мечтах она была астронавтом. Или исследовательницей. Учёной.
Братья и сёстры это знали, но попытка Герма помочь — поговорить с Кроносом, вразумить — закончилась очень плохо. Об этом Афри не знала, иначе бы всю жизнь винила себя.
— Только будь осторожна, — напомнил Герм. Резкая смена темы прорезала на его гладком лбу глубокие складки. Он любил всех, но Афродита была его родной, биологической сестрой-близнецом. Их связь была неразрывной. Он гиперопекал её — хотя, может, она и была куда крепче его.
— Да, — подключился Аполлон, прервав молчание. — Будь осторожна. А мы всегда прикроем тебе спину.
Афродита подняла голову и одарила его тёплой, благодарной улыбкой. И Аполлон — как всякий раз, когда кто-то из них проявлял к нему нежность, — ощутил вину. Он ведь всё-таки шпион; и пусть делает это ради спасения Хайдеса, он не считал себя достойным ни капли братской любви.
И всё же никто бы не сказал, что такому, как Аполлон, нужны ласковые слова и объятия. Он всегда сдержан и спокоен. Тихое присутствие, которое, заговорив, умеет сказать ровно то, что надо. Он не демонстрировал чувств, но умел дать их почувствовать. Никто бы не подумал, что Аполлон желает любви братьев и сестёр больше всего на свете. Ну… почти. На первом месте — их безопасность.
И пока они снова раскладывали карты, Аполлон задержался мыслью на фразе, которую минутой раньше сказал Гермес. Редко когда Герм говорил что-то серьёзное, но уж если говорил — это имело вес.
Он повторил её про себя ещё и ещё.
Улыбнулся. На самом деле звучало хорошо — и идеально подходило им. Кронос твердил: «Сначала семья». Но первыми всегда были они, братья и сёстры. Не Кронос. И не Рея.
«Если больно одному из нас — больно всем» гораздо точнее про них.