ХИРОН
Хирон был мифическим существом с телом коня и торсом человека. Его описывали как красивого кентавра. Его природа олицетворяла союз божественного и природного.
Он был известен своей мудростью, добротой и знаниями в искусстве и науках. Хирон был учителем и наставником многих героев и мифологических фигур. Среди его самых знаменитых учеников были Ахиллес, Асклепий, Геракл и Ясон.
Он обучал их музыке, медицине, охоте, поэзии и военному делу.
Лиам в пятый раз смотрит на часы и тяжело вздыхает. С тех пор как мы уселись в кафетерии на ужин, он не отрывается от циферблата. Я начинаю уставать.
— Что тебя гложет, Лиам? — сдаюсь я наконец.
Под столом Хайдес крепче сжимает мою ногу.
— Обязательно было спрашивать?
— Седьмое января. Думаю, время вышло, — отвечает он.
— Время для чего? — вмешивается Гермес с набитым ртом спагетти с соусом. Белый свитер уже в четвёртой новой кляксе.
Лиам ковыряет вилкой в тарелке с фрикадельками.
— Мои родители забыли подарить мне сладости от Бефаны. Я жду ещё с шестого.
За столом воцаряется тишина. Теперь все уставились на Лиама. И братья Яблока, и кузены Яблока.
— Сладости от Бефаны? — переспросил Аполлон, растягивая слова.
Арес подталкивает Афину локтем:
— Он про тебя говорит, Бефана?
Афина не удостаивает его ответом. Просто поднимает вилку и со звоном вонзает её зубцы в стол — в сантиметре от пальцев Ареса.
Тот дёргает руку и отшатывается.
— Ты психопатка, честное слово. — Он выдерживает паузу и вдруг ухмыляется: — Но, может быть, ты мне начинаешь нравиться.
— В Италии есть праздник, которого здесь нет, — объясняет Лиам. — Он называется Эпифания. Вечером 5 января дети вешают чулок, и ночью Бефана наполняет его сладостями, если ты был хорошим. А если плохо себя вёл, получаешь уголь.
У меня вырывается новый вопрос:
— Но почему ты, американец, отмечаешь итальянский праздник?
Лиам хлопает глазами, как будто я спросила глупость:
— Потому что моя мама итальянка. Я наполовину итальянец. Моё полное имя — Лиам Джузеппе Бейкер.
— Лиам, это потрясающе! — оживляется Афродита. — А из какого города твоя мама?
Краем глаза я замечаю, что Арес пытается запустить фрикадельку с вилки катапультой. Кусок мяса взлетает и с хлопком падает прямо в салат Аполлона. Тот замирает и смотрит в тарелку. Даже не видя, он прекрасно понимает, кто это сделал.
— Прости, Джаред Лето. Я целился тебе в лицо, а не в еду.
Прежде чем Аполлон вскочит и схватит его за горло, Гермес кашляет и обращается к Лиаму:
— Так, где же родилась твоя мама?
— В Риме. В столице, — отвечает тот. — Это волшебный город. Полный истории, жизни, искусства и культуры. Там можно часами гулять и не уставать, потому что вокруг всё невероятно красиво.
Мы замолкаем. На фоне только гул голосов студентов.
— Самая длинная связная речь, что я от него слышал, — констатирует Хайдес.
— Я всегда мечтала побывать в Риме, — признаётся Афродита. Её голубые глаза сияют, щёки вспыхивают румянцем. — Ты часто там бывал?
— Нет, ни разу.
Хайдес прищуривается.
— И как же ты тогда… Ладно, забудь.
***
Последние дни были… спокойными. И пустыми. Мы проводим дни в библиотеке, вечерами ужинаем в кафетерии и расходимся спать. Все уставшие, даже Гермес, обычно неиссякаемый и бодрый. Не то чтобы у него были особые причины устать: он читает в библиотеке час, а потом устраивает себе «перерывчик для сна» на три.
Каждое утро меня будит Арес, который орёт Should I Stay or Should I Go в душе, с полотенцем на бёдрах. И, клянусь, каждый день он завязывает его всё ниже. Соседи продолжают стучать и оставлять записки. Думаю, уже весь коридор нас ненавидит. Упрямый и задиристый характер Ареса только подливает масла в огонь: отвечать на каждую бумажку он считает своим долгом. Так началась холодная война, в которую я втянута против воли.
Я уже трижды навестила Ньюта в больнице. Его рука всё так же сжата в кулак, неподвижная, несмотря на усилия врачей. Показатели стабильны: хорошо, что не хуже, плохо, что не лучше. Когда я поделилась с Хайдесом тревогой насчёт страховки, он меня успокоил: Кронос всё оплатил. Сначала я не могла в это поверить, потом поняла, что это вполне в его духе. Жалкая попытка влезть ко мне в голову, заставить поверить, будто он не такой уж и плохой.
Дионис после нашего звонка в библиотеке пропал на несколько дней. Сегодня днём, буквально пару часов назад, прислал простое сообщение:
Планетарий, полночь. На этот раз никаких случайных удушений, клянусь. Только ты и Хайдес. Да, я уверен, что ты ему всё рассказала. Но без остальных, особенно без моих брата и сестры.
Поэтому мы с Хайдесом держим всё в секрете. По крайней мере пытаемся. От Аполлона и Зевса скрыть сложно. С Гермесом, Лиамом и Посейдоном куда проще — они настолько витают в облаках, что и конец света проспят.
— Ты доела? — спрашивает Хайдес шёпотом, глядя на мой пустой поднос. Там осталось только красное яблоко.
Я киваю, вытираю руки салфеткой.
— Пошли? — шепчу я, чтобы нас не услышали любопытные.
Он помогает мне встать, обнимает за плечи, и я обвиваю его талию рукой. От его близости мне спокойно. Хайдес тянется и забирает яблоко с моего подноса. Откусывает и, проглотив, говорит:
— Пошли.
Мы идём сквозь зал, и студенты Йеля смотрят на нас, будто на самое яркое шоу дня. На полпути Хайдес протягивает мне яблоко, я тоже кусаю и заставляю его улыбнуться.
Сладость плода разливается по рту, сок хрустит на зубах.
— Уже полюбила красные яблоки? — дразнит он.
И, хотя на нас всё ещё пялятся, я сокращаю расстояние и целую его. На его языке чувствую вкус фрукта и, даже оставаясь поклонницей жёлтых яблок, шепчу:
— В твоём поцелуе они определённо вкуснее.
Дверь захлопывается за нашими спинами, оставляя снаружи шёпот и любопытные взгляды.
***
Планетарий оказался ещё прекраснее, чем я помнила. Это одно из тех мест, которое никогда не приедается. Мне кажется, будто с последнего раза прошла целая жизнь.
Как и прежде, Хайдес исчезает в темноте. Я жду, пока он включит свет. Когда оживает купол и в центре вспыхивают планеты, я закрываю за собой дверь и двигаюсь вперёд.
Он стоит рядом с трёхмерной моделью Земли. Голубые и зелёные огни ложатся на его лицо. Он смотрит на меня странно, отчего я замедляю шаг.
— Что случилось?
— На днях я думал о тебе…
— Только на днях? — я подхожу ближе и улыбаюсь вызывающе. — Сомневаюсь, что я у тебя просто мимолётная мысль.
Он закатывает глаза:
— Ты не мимолётная. Ты навязчивая. Большая заноза в моей жизни.
Я открываю рот, чтобы возразить, но он обхватывает меня за талию и притягивает к себе. Я упираюсь подбородком в его грудь и всматриваюсь в глаза.
— Так о чём ты думал?
— О том, что я ни разу не пригласил тебя на свидание. Нормальные пары так делают. — Его объятия крепнут, его запах свежести и чистоты кружит голову. — Я представил параллельную реальность: ужин в ресторане, я волнуюсь, еду за тобой с букетом цветов. Какие твои любимые?..
— Подожди, букет цветов? Ты хотел сказать — корзину красных яблок?
Он щипает меня за бок, и я подпрыгиваю от щекотки.
— Твой любимый цветок?
— Голубой гималайский мак, — отвечаю без колебаний.
Хайдес застывает с открытым ртом, потом вздыхает:
— Договорились на красных розах.
— Вообще-то слово «гималайский» не значит, что нужно ехать в Гималаи, — поддеваю я. — Его можно найти и ближе.
Он прижимает ладонь к моему рту, смеясь:
— Ты можешь хоть две минуты молчать? Или это уже мировое первенство по болтовне?
Я выдыхаю ему в кожу и киваю.
— Я бы подъехал к твоему дому, припарковался и постучал в дверь с букетом красных роз и фотографией голубого гималайского мака, — добавляет он саркастично. Я корчу ему гримасу.
— Я бы остался стоять, заворожённый, пару секунд, а потом сказал бы, что ты прекрасна, и сопроводил бы тебя к машине. Открыл бы перед тобой дверцу и повёз бы в ресторан с террасой, чтобы рядом с нами горели огни города, а над нами — звёзды.
Только когда он умолкает, я замечаю, что закрыла глаза и упиваюсь его словами, как ребёнок любимой сказкой на ночь.
— А потом? Ты поцеловал бы меня у двери, в конце? Ты из тех, кто целует на первом свидании, или из противоположного лагеря?
Прикосновение его пальцев к моей щеке заставляет меня улыбнуться.
— Я поцеловал бы тебя в тот самый миг, как оказался бы рядом, Хейвен. Не стал бы ждать до конца вечера.
Я довольно киваю, утопая в ощущении его рук и тепла его тела.
— Мне нравится твой метод. Очень.
— Я бы хотел пригласить тебя на настоящее свидание, — шепчет он. — Но наши жизни не похожи на чужие. Прости. Сейчас я могу только привести тебя в планетарий Йеля… — его рука уходит с моего лица, я широко распахиваю глаза. Он роется в заднем кармане джинсов, вытаскивает телефон, возится с ним несколько секунд, — …включить нашу песню и попросить тебя потанцевать со мной.
Он кладёт телефон на ближайшее кресло. Свет экрана меркнет на фоне сияния звёзд и планет. Но музыка льётся отчётливо. Heaven Is a Place on Earth, та самая мелодия, под которую мы танцевали на Зимнем балу у его родителей. Тогда её исполнял оркестр.
Сейчас же — медленная версия. Не голос Белинды Карлайл, скорее кавер. Нежные ноты фортепиано наполняют зал, и у меня наворачиваются слёзы. От красоты этой музыки и от жеста Хайдеса.
Он протягивает мне руку:
— Tha mou charíseis aftón ton choró, Persefóni mou? — его голос звучит особенно низко на греческом. — «Ты подаришь мне этот танец, моя Персефона?»
Я делаю шаг, вплетаю пальцы в его ладонь, а вторую руку кладу ему на плечо. Хайдес охватывает мою талию и прижимает к себе. Через секунду я поднимаю взгляд и встречаю одну из самых красивых его улыбок. Шрам изгибается вместе с губами.
Мы двигаемся в такт музыке. Хайдес ведёт меня, как тогда, в Греции. Я не умею танцевать медленные танцы, но с ним кажется, что мои ноги рождены для этих шагов. Он разворачивает меня в плавном кружении, волосы разлетаются и падают на лицо. Его взгляд не отрывается от меня, он ищет и удерживает мой взгляд — и я ему не отказываю.
Он хватает меня за талию и поднимает вверх. Я вскрикиваю от неожиданности и цепляюсь руками за его плечи, глядя в потолок, где вспыхивают созвездия. Свет ложится на мою кожу, но не ослепляет. Я улыбаюсь. Подо мной Хайдес вертит меня в воздухе, крепко удерживая, а потом опускает вниз. Вместо того чтобы продолжить танец, он заключает меня в крепкое объятие. Такое сильное, что я не понимаю, это бьётся моё сердце или его.
Я первая рвусь дальше — встаю на цыпочки, и он встречает меня на полпути. Мы целуемся. Всего мгновение — и меня уже терзает жгучее разочарование, жажда большего. Хайдес подхватывает меня на руки, и я обвиваю его бёдра ногами.
Он несёт меня к одному из кресел и укладывает. Но вместо жёсткой искусственной кожи меня встречает мягкая ткань. На сиденье расстелен плед. Я поднимаю бровь:
— Ты подготовился заранее?
Он подмигивает, сдёргивает с меня обувь.
— Разве не так делают на свиданиях? Планируют всё до мелочей.
Сердце вот-вот вырвется из груди, пока его руки скользят по моим ногам, останавливаются на поясе брюк. Он легко расстёгивает и стягивает их.
— Отличный выбор одежды сегодня, — хмыкает, уже берясь за мой свитер.
Я останавливаю его, шепчу у самого уха:
— Тогда тебе понравится, что я не надела лифчик.
Хайдес рычит и едва не разрывает свитер, оставляя меня полураздетой. Его зубы вцепляются в губу, взгляд впивается в меня. Он борется с собой, но, в конце концов, сдаётся: срывает с себя футболку, волосы падают на лицо, и вытаскивает из кармана квадратный пакетик, прежде чем отбросить джинсы.
— Ну и? — я откидываюсь на кресле, скрещивая ноги. Уверена, что выигрываю эту игру.
Он кривит губы:
— Ещё не всё. — Становится между моими бёдрами и цепляет пальцами край белья. — Раздвинь ноги, дай снять.
На лице проступает хищная улыбка. Его взгляд скользит по мне снова и снова, задерживаясь на местах, от которых у меня перехватывает дыхание.
— Совершенно потрясающе, — шепчет он.
Он снова перекрывает мне путь к отступлению. Я обвиваю его ногами.
Хайдес кладёт ладонь мне на живот и задерживается.
— Что ты делаешь?
Он поднимает глаза на секунду:
— Здесь свет ложится линиями, будто созвездие. — Его пальцы чертят невидимый рисунок: от пупка вверх к груди, скользят вбок, касаются груди, потом вниз… каждый раз, когда он задевает сосок, сердце у меня подпрыгивает. Я почти уверена: он сам выдумывает эту «карту», лишь бы касаться меня.
— Хайдес, — умоляю я.
Он будто просыпается. Взгляд обостряется, и он накрывает мои губы поцелуем — жадным, животным, до потери дыхания.
Мои руки уже на его боксёрах, я стаскиваю их как могу. Он помогает, поднимается лишь на миг, чтобы стянуть их совсем. Я останавливаю его ладонью на животе.
— Хочу и я увидеть свет на твоём теле.
Он не спорит. Мы меняемся местами: теперь он раскинут подо мной, а я усаживаюсь на его бёдрах. Наши тела соприкасаются, он вздрагивает и вонзает пальцы в мои бёдра.
Я наклоняюсь к его левому боку и осыпаю шрам поцелуями. Он больше не отворачивается, не боится моего прикосновения.
— Ты никогда не устанешь этого делать, да?
Я качаю головой:
— Никогда.
Я приподнимаюсь, обхватываю его стояк ладонью. Он поспешно протягивает мне презерватив, и я надеваю его, направляю его в себя. Задерживаю дыхание, опускаюсь — и он полностью заполняет меня.
Хайдес стонет, и я вместе с ним. Через секунды я двигаюсь в ритме, сердце гремит в груди, дыхание сбивается. Волосы шлёпают по спине, а его руки бродят по моему телу, гладят, будто в поклонении.
Они замирают на груди. Его ладони идеально её охватывают, он сжимает жадно, заставляя меня двигаться быстрее.
— Господи, Хейвен… — хрипит он у моего уха.
Я открываю глаза. Он уже сидит, одной рукой держит мою грудь, другой тянет меня ближе, чтобы поцеловать. Он кусает мою губу, как будто только так может отвлечься от безумия моих движений. Он стонет в мой рот и шепчет моё имя снова и снова, как песню.
Я ощущаю его глубоко, снова и снова, и удовольствие накрывает меня волнами. Пальцы ног судорожно сводит, я прошу его — сама не знаю о чём. Прошу довести меня до конца, потому что накал невыносим. Прошу не отпускать меня, потому что хочу оставаться в этом мгновении вечно.
— Хейвен, — зовёт он, сбивчиво дыша. — Хейвен, посмотри на меня. На меня.
Его ладони обхватывают моё лицо, он прижимает лоб к моему. Наши тела склеены, будто нас кто-то впаял друг в друга.
Я послушно смотрю — да и не смогла бы иначе. Его радужки потемнели почти до чёрного, но свет с купола оставляет в них более светлые, сияющие пятна. Даже если бы хотела, не сумела бы отвести взгляд. Мы вместе догоняем оргазм, не переставая смотреть друг другу в глаза и целоваться, чтобы не сорваться в крик. Ноги у меня дрожат, волна удовольствия накрывает целиком. Я валюсь ему на плечо, уткнувшись лицом в ямку у шеи. Целую туда, мягко, и пытаюсь выровнять дыхание.
Хайдес молчит. Откидывается на спинку и утягивает меня с собой, пока я не оказываюсь свернувшейся клубком у его тёплого, пахнущего чистотой тела. Он целует меня в макушку и проводит подушечками пальцев по моему предплечью.
— До этого… — начинаю, — …когда ты рисовал по мне, что это было за созвездие?
Его ладонь медленно гладит мне спину.
— Созвездие Стрельца. Мы как раз под ним. Смотри вверх.
Я запрокидываю голову к куполу. Он прав. Над нами — рисунок звёзд со словом «Стрелец» рядом, чтобы уж точно не спутать.
— А ты знаешь, как оно появилось?
— Дай угадаю: снова греческая мифология, — поддеваю его.
— Это созвездие в честь Хирона, кентавра. Помнишь, кто такие кентавры?
Мне не нужно задумываться:
— Голова человека и задница лошади.
Он тихо смеётся:
— Хирон родился у Филиры и Кроноса. Помимо внешнего отличия, Хирона выделяла доброта. Он — мягкий, тянущийся к знаниям, к наукам. Не такой, как прочие кентавры, которых в мифах чаще отличали грубость, неотёсанность, иногда — жестокость. — Он передвигается удобнее и переплетает свои ноги с моими. — Хирон был учителем Асклепия, бога медицины; учил его тихо, не присваивая заслуг.
— И при чём тут созвездие?
— Началось всё, когда Геракл сражался с кентаврами. Одних он перебил, другие спрятались в пещере Хирона. Геракл пошёл следом и, пытаясь добить их, попал стрелой Хирону в колено. Рана была страшная — стрела была отравлена. Хирон был бессмертен и умереть не мог, но и вылечиться — тоже. Так добрейший кентавр оказался обречён на бесконечную боль, из которой не видел выхода. Ему было так больно, что он возжелал смерти. Его выручил Прометей, ставший смертным из-за конфликта с Зевсом. Хирон отдал ему свою бессмертность. Зевс сжалился и, чтобы почтить Хирона и держать рядом, поместил его на небо — так родилось созвездие Стрельца.
Я молчу пару секунд, ещё под чарами этой истории.
— Значит, нужно держать твоего отца подальше от лошадей?
Хайдес разражается раскатистым смехом — тем самым, редким, который бывает только из-за меня:
— Это не Кронос-Титан, а его тёзка! Ты дурында, Хейвен, — подкалывает он и осыпает моё лицо чередой быстрых поцелуев.
Я хихикаю и позволяю ему всё это безобразие, упиваясь нежностью.
Он всё ещё зацеловывает меня, когда мой телефон пиликнет новым сообщением. Я пытаюсь подняться, но Хайдес запирает меня в объятиях и надувает губы:
— Нет.
— Это может быть Дионис, — напоминаю. — Он назначил нам встречу здесь и может прийти, а мы — голые.
Хайдес мгновенно отпускает и поднимается первым. Он уже подбирает с пола одежду, и я натягиваю свою за считанные секунды. Сообщение и правда от Диониса.
Иду.