Маски
Минотавр родился из проклятия, наложенного на критского царя Миноса. Минос попросил Посейдона, бога моря, послать ему быка в знак благоволения и должен был принести животное в жертву. Но он решил оставить великолепного быка себе, чем навлёк гнев Посейдона. В наказание бог заставил жену Миноса, Пасифаю, влюбиться в быка — так и появился Минотавр.
Арес
— Эй, Арес, ты тут? — спрашивает Лиам, устроившись рядом. В руке — стеклянный бокал с розоватой жижей, бумажным зонтиком и жёлтой трубочкой.
Кривлюсь:
— Тут, но через две секунды сваливаю. Меня всё это достало.
Паршивая музыка в клубе сверлит мне уши, коктейли все приторные до тошноты, и, честно, Лиам — последнее лицо, с которым мне сейчас хочется торчать.
Зевс по правую руку неуместен, как монашка в стрип-клубе. В своём вечном чёрном пальто и с вечно каменной челюстью он прихлёбывает голубой коктейль, будто это виски. Бармен ставит передо мной ещё один бокал. Я осушаю его в два глотка и грохочу стеклом о стойку. Да, они отвратительны, зато жгут горло как надо.
Пускаю взгляд по залу в поисках хоть чего-то интересного — без толку. Лиам с Зевсом о чём-то бубнят рядом, но я не утруждаю себя слушать.
Прищуриваюсь и цепляюсь взглядом за укромный угол. Рыжеватая шевелюра бросается в глаза.
Это Коэн? Да ну, не может быть. С какого чёрта она здесь?
Смотрю, как она поднимается с диванчика и уходит к туалетам.
Автоматом встаю.
— Схожу в туалет, — бросаю Зевсу с Лиамом.
Пошатываясь, дохожу до дверей и без колебаний вваливаюсь в женский. К счастью, внутри никого. Кроме Хейвен. Вижу её ступни в босоножках на каблуке — во второй кабине. Остальные пусты. Быстро подпираю вход, пока меня не выставили пинком под зад. По двери — один стук.
— Коэн? Это Арес, выходи.
— Ты с ума сошёл? Это женский! Вон отсюда.
— Выйди и выпроводи меня сама.
Дважды повторять не приходится. Я отхожу, чтобы дать ей место, и, привалившись к раковине, смотрю, как она выходит из кабинки.
— Я злюсь на тебя, — вылетает первым делом.
Она склоняет голову набок, изучает меня:
— На меня? И за что?
Мне хочется подойти ближе и вдохнуть её запах. Я сжимаю кулаки, чтобы не дёрнуться.
— Потому что ты постоянно у меня в голове. Не могу тебя выкинуть.
Делаю три шага и оказываюсь вплотную. На последнем пошатываюсь и по неосторожности прижимаю её к стене. Опираюсь ладонью о холодную плитку над её затылком.
— Уходи, — выдавливаю зло, в нескольких сантиметрах от её рта, закрывая глаза, чтобы не сорваться.
— Отсюда?
— Из моих мыслей, — уточняю. — Исчезни. Оставь меня. Я тебя не хочу.
— Нет?
Улыбаюсь. Хочет поиграть? Ещё и строит из себя дерзкую?
— Знаешь, чего я хочу прямо сейчас, Коэн? — не даю ей ответить: — Хочу схватить тебя за лицо и целовать, пока у тебя не кончится воздух.
Слышно, как она сглатывает. Я загнал её в тупик? Как это она не отвечает в своей манере — «провокатор и козёл»?
— Тогда сделай это.
Каждая мышца каменеет. Или я в стельку, или она наконец поумнела и поняла, что я лучше Хайдеса. Значит, она меня хочет. Хочет?
— Думал, ты хотела со мной дружить. — Свободная рука скользит на её бок, к прохладной ткани платья.
— Я никогда не говорила, что хочу с тобой дружить, — отрезает.
— Я хочу тебя поцеловать, — шепчу, прижав лоб к стене. — Хочу узнать, какой у тебя вкус, Коэн. Дай мне глоток Ада.
— С чего это я — Ад? Метафора так себе, знаешь ли.
Делаю сухой глоток и, наконец, собираюсь с духом, чтобы вывернуть ей всё своё жалкое нутро:
— Потому что ты никогда меня не выберешь, и я проживу всю жизнь с одним-единственным воспоминанием о твоих губах.
Надо развернуться и свалить из этого туалета, пока не поздно.
Не придётся — вдруг её ладони врезаются мне в грудь, отталкивают.
— Боже, какой же ты жалкий. Пойди вызови рвоту и приди в себя — алкоголь тебе не к лицу.
Мне нужно пару секунд, чтобы осознать.
— Что?
Хейвен отцепляет мои руки и раздражённо фыркает. Поправляет высокий хвост, дёргает платье.
— Слишком много пустой болтовни. И вообще, кто такой, к чёрту, Хайдес?
Так. Теперь я официально в ступоре. И слов не нахожу — только хлопаю ртом, как идиот.
— Я ещё проглотила то, что ты назвал меня… Хейвен, — произносит она, будто это ругательство. — Подумала: «Ну ладно, может, такой у нас сомнительный ролевой фетиш, попробуем». Но вот это — перебор.
Она пытается пройти мимо, но я хватаю её за запястье и заставляю встретиться взглядом в последний раз. В этом свете, бьющем сверху, я, наконец, трезвею. У неё не разные глаза. Оба зелёные. И волосы не рыжие, как у неё. Светло-медовые — меня и спутали.
И лицо… Чёрт, похоже на Хейвен, но это не она. Не Коэн. Незнакомка, которую мой мозг выдал за неё.
Никогда ещё я не чувствовал себя настолько тупым. Даже когда клеил пятидесятилетнюю тётку из-за спора.
— Прости, — бормочу. — Перепутал тебя с другой.
Она закатывает глаза и идёт к двери:
— Да тут без вариантов. Идиот.
Я выпускаю её, оплёванный и пьяный в хлам. Выжидаю пару секунд — и удираю из туалета, держась за стены, на ватных ногах.
Пролетаю за спинами Лиама и Зевса. Мне надо валить. Запереться в гостевой Саркофага и вырвать всё к чёртовой матери. Забыть, что произошло, и жить дальше.
Вываливаюсь на улицу — меня обдаёт запахом соли. Воздух холодный, а мне жарко так, что хочется сорвать рубашку и остаться по пояс голым. Лоб покрыт потом, капля скатывается к челюсти.
Все игорные залы открыты, туда-сюда шествуют богатые мужики и бабы — швырять миллионы на идиотские игры, устроенные величайшим Главным Идиотом по имени Кронос.
Вокруг меня мир вертится без передышки. Понятия не имею, откуда беру силы ставить ногу перед ногой и идти, но иду, держась за всё, что попадается. За низкую стенку, за стволы деревьев, даже за живую изгородь. Боже, мне так хреново, что стоило бы согнуться пополам и выплюнуть каждую каплю алкоголя из желудка.
Держусь из последних, с матом и парой неверных шагов, на которых почти шмякаюсь задом на землю. Добираюсь до виллы Лайвли, миновав людей Кроноса. Они знают, кто я. Сраный племянничек.
Поднимаюсь по наружной лестнице и выхожу прямо на террасу, что смотрит на гостиную. Зал тонет во тьме, и сперва мне кажется, что там тихо.
— …заплатить.
Каменею, глаза на выкате. Женский голос, злой вусмерть. Инстинкт велит сделать вид, будто ничего не слышал, и свалить по лестнице. Мой внутренний идиот предлагает идти на голос.
Я уже почти слушаю инстинкт, но звук чего-то, разбившегося о стену, резко меня разворачивает.
Пол прорезает полоска света. Из комнаты, где я ни разу не был. Дверь приоткрыта ровно настолько, чтобы я мог встать за ней и подглядеть.
Комната пуста. Словно в ней вообще ничего нет — и я даже не задаю вопросов. Вижу только сломанную скрипку на полу. И две пары ног. Мужские, в элегантных туфлях, и босые женские, с белым лаком на ногтях. Поднимаю взгляд. Кронос и Рея.
У неё растрёпанные волосы — такой запущенности я за ней никогда не видел. Она толкает мужа, и он валится на пол с грохотом.
— Она умерла из-за тебя!
— Я знаю, — признаёт он. Испуган. Понимаю мгновенно, хоть он и пытается спрятаться за отстранённым тоном. Он как я.
— Ты должен заплатить за то, что сделал с моей дочерью! — взрывается она, бросаясь к Кроносу.
Кронос не собирается защищаться. Не отступает. Снизу смотрит на неё влажными глазами.
Мне приходится зажать рот обеими руками, чтобы не выкрикнуть от ужаса, когда Рея вытаскивает пистолет и наводит ему в грудь.
Какого чёрта? Она хочет его убить?
По лицу Кроноса проносятся разные эмоции — злость, обида, — но прилипает к нему одно: страх.
— Рея… — зовёт он. — Это была ошибка в расчёте. Афина собиралась стрелять в меня! Я должен был защищаться. Я не думал, что она нажмёт на спуск именно в этот момент.
Рея бьёт его по колену рукояткой пистолета, он едва стонет.
— Заткнись! Закрой свою вонючую пасть. Ты должен был принять пулю на себя. Хоть бы и умер. Вот что значит защищать семью.
Кронос хватает ртом воздух, пытается возразить. Не успевает. Пуля врезается ему в голень, он глушит крик, стиснув зубы.
— Это за Афродиту, мою любимую дочь.
Ещё один выстрел грохочет по комнате — я подпрыгиваю. На этот раз попадает в бедро левой ноги, ещё целой.
— А это за то, что ты дерьмовый отец.
Из глаз Кроноса хлещут слёзы. Мне требуется секунда, чтобы понять: это не от боли, а от её слов.
— Это неправда… — шепчет по-детски. — Я не дерьмовый отец. Я их люблю. Всех. Я любил Афину даже когда она целилась мне в голову и грозилась убить. Рея…
Рея убирает пистолет — во внутренний карман платья.
— Позови своих врачей, пусть вытащат пули. И чтобы я тебя неделю не видела. Если попадёшься мне на глаза — прибью к стене и устрою дартс твоим телом.
Пора делать ноги. Я несусь по короткому коридору и пролетаю через гостиную. Диваны на моей стороне — не мешают. Шагаю на второй этаж по две ступеньки. Плохая идея для моего шаткого равновесия и тошноты. На этаже спален мне ещё хуже.
Я держусь за стену, пока бреду в поисках своей комнаты. Не могу вспомнить, какая. Двери все одинаковые. Зачем вообще делают одинаковые двери? Нельзя, что ли, по цветам?
Устав шататься, давлю ручку первой попавшейся. Встречает темнота. Но кровать застелена — она будто умоляет прекратить поиски и рухнуть на неё. Простыни те же, что и у меня в гостевой — вздыхаю с облегчением. Даже пьяным мозг меня не подвёл.
Скидываю туфли и открываю верхний ящик тумбы у стены. У меня должны быть таблетки от головы. Они мне жизненно нужны.
В первом — ничего. Только трусы да майки. Странно.
Во втором — свитера. Ещё страннее. Я что, столько шмота привёз? Бред.
Третий — последняя надежда. И он пуст. Провожу ладонями, не доверяя глазам. Уже почти сдаюсь, как пальцы упираются в холодную, чужую поверхность. Какой-то предмет неясной формы. Вытаскиваю, склоняю так, чтобы в лунном свете его было видно.
Сердце выскакивает из груди. Маска. Маска быка. Точнее — та самая маска, в которой Минотавр гонялся за Ньютом по лабиринту с долбаным мачете.
Мгновенно возвращаю её на место, руки дрожат. И, когда я по пьяни хлопаю ящиком, понимаю, что в комнате я не один. Кто-то в ванной. Кто?
Слышу босые шаги по плитке, всё ближе к двери, и меня вот-вот застукают. Но уйти я не могу. Должен узнать, кто спит здесь.
— Здесь кто-нибудь есть? — звучит мужской низкий голос. Аполлон.
Вот же сукин сын…
Как бы мне ни хотелось выйти и вцепиться ему в глотку, лупить так, чтобы он пожалел, что родился — нельзя. Надо предупредить кого-то.
Раз я в его комнате, значит, я угодил не на тот этаж. На этаж кузенов.
Вычерчиваю наружу спринтерский рывок, у меня аж подступает к горлу. У Коэн спальня в конце коридора, самая последняя. Она там. Обязана быть.
Впечатываюсь в дверь и начинаю колотить кулаками:
— Коэн! Это Арес! Открывай. Быстро. Открывай, Коэн! Коэн! — ору. Если не услышит она — услышит кто-то ещё. Надеюсь.
Дверь распахивается. Хейвен уже фыркает:
— Арес, какого чёрта…
— Мне нужно сказать тебе кое-что! Пусти. — Заглядываю ей за спину. Хайдес лежит на кровати и не спит. Смотрит на меня так, словно мечтает выбить мне зубы. Понимаю. День у него — худший, и тут я, как всегда, срываю момент с Хейвен.
— Что именно? — не даёт пройти.
Я готов выпалить всё, но из своей двери высовывается вихрастая башка Аполлона:
— Здесь всё нормально? — невинно.
Наши взгляды встречаются. Я обязан сделать вид, будто всё в порядке. Если он поймёт, что я видел маску, — не знаю, чем кончится. Меня бросает в холодный пот. Я не могу уйти, не сказав Хейвен. Но не могу сказать при Аполлоне.
— Арес? — выдёргивает меня Коэн. — Объяснишь, что случилось? Что с тобой.
Аполлон даже не думает закрываться. Прислонился к стене, руки скрестил. Может, подозревает. А может, шанс увести его в сторону. Ладно. Расскажу всё Хейвен. До аэропорта — два часа. Что могло бы случиться ужасного? Она с Хайдесом. Он её защитит. И стоит ли добавлять, что я видел, как Рея стреляла в Кроноса, — или это только усугубит? Я в такой каше, что выбираю якобы самый безопасный путь.
— Я… — запинаюсь, — …сидел в одном из местных клубов. И почти трахнул одну в туалете, потому что подумал, что это ты.
Добавим это в список вещей, о которых я жалею, что сказал вслух.
Хейвен хмурится:
— Прости, что?
— Я пошёл за девушкой в туалет, потому что решил, что это ты. И начал её клеить. И она была не против, — рассказываю.
Кровать за её спиной скрипит — Хайдес встаёт.
— Даже в день похорон моей сестры ты обязан всё испортить своими выходками? — взрывается он.
Хейвен встаёт, между нами, останавливая его. В её разных глазах пылает настоящий Ад. Я не видел, чтобы она так злилась на меня.
— Арес, вон.
Надо что-то делать. Исправить. Это не то, что они думают. Если я повторю то, хорошее, что сказал той девушке, может, она смягчится. Пусть уж пожалеет, чем возненавидит.
— Нет-нет, ты не так поняла, — хватаю её за руки и тяну к себе. — Я говорил ей хорошие вещи. То есть тебе, потому что видел в ней тебя. Ты для меня — Ад, Коэн.
И Хайдес, и Хейвен синхронно морщатся.
— И в чём тут… хорошее? — уточняет она.
Я стискиваю её пальцы. Это мгновенно включает Хайдеса. Он смотрит на мои руки так, будто готов их оторвать взглядом.
— Если её не отпустишь, останешься без рук до конца жизни. Не шучу. Отпусти.
Хейвен сама дёргается и вырывается. Я только усугубляю. Если раньше она злилась, теперь ненавидит.
— Я не хочу больше ничего слышать, Арес. Ты не к месту, и ты оскорбителен. — Её глаза пронзают меня как две шпаги. — Я люблю Хайдеса, до тебя ещё не дошло? Иди клеить кого-нибудь ещё. И самое главное — оставь нас в покое. Он только что потерял сестру.
Я раскрываю рот.
Меня опережает Хайдес. Он, в отличие от Хейвен, звучит мягче — странно.
— Иди к себе и собирай вещи к вылету в Йель.
— Я…
— Хватит, Арес, — обрывает Хейвен. Отходит и падает на кровать, оставляя Хайдесу честь хлопнуть дверью у меня перед носом.
— Я… мне очень жаль, — шепчу.
Почему правильные слова приходят всегда не вовремя — когда всё уже сломал?
Потому что это я. И список того, о чём я жалею, что сказал, куда короче списка всего, о чём жалею, что промолчал.