Ад
У Ареса много лиц. Бог мира — как отсутствия войны, и одновременно покровитель конфликта. Бог щедрых даров или страшных расплат.
Арес
Я с силой распахиваю двери Йеля, мечтая отдалиться как можно дальше от Коэн, от братьев и от кузенов. Одна мысль о том, что она так близко, сводит меня с ума. Каждый мой шаг словно удерживает невидимая цепь на щиколотке, тянущая в противоположную сторону — туда, где она. Я не могу объяснить то притяжение, что чувствую к ней. Это нелепо, жалко, больно. Я не хочу этого. Хочу смотреть ей в глаза и не чувствовать ничего.
Я вообще не думал, что у меня есть сердце. С девушками я всегда думал другим местом.
Но в одном я оказался прав. Поцеловать Хейвен — значит вкусить одновременно и Ад, и Рай. Как теперь делать вид, что ничего не произошло, и смотреть, как она рядом с Хайдесом, когда я знаю вкус её губ? Как вынести, что она принадлежит другому?
Почему она не любит меня? Почему я двадцать лет бежал от любви, а теперь не могу получить её от единственной, кто мне нужен?
Боже, если бы она дала мне хоть один шанс. Я бы доказал, что сумел бы её защитить. Доказал бы, что умею уважать и поддерживать её всегда. Если бы она только посмотрела мне в глаза. Если бы перестала просто видеть и начала по-настоящему смотреть. Она поняла бы, что я готов подарить ей весь мир.
Но, может, именно в этом и дело. Хайдес уже дал ей всё. И продолжает давать каждый день. Она не любит меня, потому что я не могу предложить ей ничего, чего бы у неё уже не было.
— Тупой ублюдок, — шепчу, захлопывая за собой дверь. Удар отдаётся по коже и дарит какое-то больное удовольствие. Мне нужно что-то разбить. Мне нужен хаос. Шум. Нужно видеть, как ломается что-то другое, а не только моё сердце.
Моя мать, та ещё сука, была права, когда твердила, что никто меня не оценит. В конце концов, если тебя не любит женщина, что носила тебя девять месяцев, кто ещё сможет? Надо было понять это раньше. Надо было перестать бороться и просто сдаться.
«Кейден, ты никому не понравишься. Жаль, что я тебя родила, потому что ты никогда не найдёшь своего места».
Я хватаю лампу с деревянной тумбочки слева и швыряю в стену. Лампа с грохотом разбивается и валится на пол в двух частях. Лампочка взрывается, и я смотрю на осколки.
Разворачиваюсь к маленькому плоскому телевизору. Я не думаю. Двумя руками рву провод из розетки и швыряю экран в воздух. Разбитое стекло рядом с лампой приносит мне долгожданное облегчение.
«Ты никогда не найдёшь своего места в мире, Кейден», — повторяю, дыхание сбивается, грудь ходит ходуном. — Можешь надеяться, можешь врать себе сколько угодно, но правда в том, что тебя никто никогда не полюбит. Ты — ничто. Для всех.
По щеке катится слеза. Я смахиваю её так резко, что больно.
Хватаю низкий столик, где ещё секунду назад стоял телевизор, и снова и снова бью его о стену. Но он не ломается, упорно остаётся целым, несмотря на все мои усилия. Мышцы рук горят от напряжения, и столик выскальзывает. Удар об пол звучит так, что, кажется, разбудил даже общагу Стэнфорда.
Я начинаю крушить всё подряд. Любая вещь, попавшаяся под руку, летит в воздух, и я с наслаждением смотрю, как она разбивается. Почему я должен быть единственным сломанным здесь? Я даже пинаю диван, и тут же воплю, когда боль простреливает ногу. Подпрыгиваю на месте, чувствуя себя жалким придурком.
В конце концов я оседаю на пол и ползу к двери. Облокачиваюсь на неё спиной и несколько раз провожу ладонями по волосам — и только потом вспоминаю, что их больше нет, они сбриты, и пряди не соскользнут меж пальцев.
Я хочу, чтобы меня любили так, как Хейвен любит Хайдеса. Хочу, чтобы кто-то посмотрел и сказал: «Я выбираю тебя. Может, в мире миллиарды лучше, но я выбираю тебя».
Я не лёгкий выбор. Не первый. Не тот, что советуют. Я вообще не выбор, если честно.
Я хочу быть чьим-то выбором. А не парнем, про которого думают: «Чёрт, с ним, наверное, тяжко. Стоит ли оно того?»
Стоит мне стукнуться затылком о дверь, как кто-то с другой стороны бьёт в неё в ответ. Один короткий, но уверенный удар.
— Эй! — раздаётся женский голос, незнакомый.
Я замираю. Последнее, чего мне нужно, — это общаться с людьми. Если промолчу, может, уйдёт. Кто бы это ни был.
— Ты решил разбудить всю общагу, швыряя вещи о стены? — продолжает она. — Честно, я бы предпочла твои обычные три песни на репите.
Любопытство побеждает. Я тянусь к ручке и приоткрываю дверь. Поднимаю голову и встречаю карий глаз и половину губ. Даже не видя её целиком, сразу считываю злость.
Держу пари, это та самая, что клеит мне жвачкой злые записки на дверь.
— Я не в настроении, — говорю безжизненно. — Приходи завтра, продолжим обмениваться агрессивными бумажками.
Видимая мне бровь взлетает вверх. И пока я отворачиваюсь, чтобы её отшить, она опускается на колени прямо перед дверной щелью. Теперь мы почти на одном уровне.
— Не в настроении портить всем жизнь? Странно.
— Серьёзно, — бурчу. — День полный дерьма, и я из последних сил держусь, чтобы не разреветься, как избитый щенок. Уходи.
Она не отвечает сразу. Наверное, решает, уйти или остаться. Я молю, чтобы ушла. Я уже на пределе.
— Тебе сердце разбили?
Я фыркаю и отворачиваюсь.
— Потому что, если продолжишь всё крушить, я сломаю тебе руки.
Такого ответа я не ожидал. На губах расползается усмешка, и я совершаю ошибку — встречаюсь с ней взглядом. Она замирает, поражённая моей реакцией.
— Я уже закончил ломать, — говорю, уставившись в стену. — Можешь идти спать. Пока.
Я чувствую её взгляд. Прежде чем я успеваю нагрубить, она садится на пол, прислоняясь к стене. Поворачивает голову ко мне, и теперь я вижу больше. Кожа оливковая, большие ореховые глаза, полные губы. Волосы короткие, тёмные, растрёпанные, но ей идут. В ней есть детская мягкость и женская красота одновременно.
— Женский взгляд со стороны может пригодиться, — говорит она.
Я улыбаюсь без тени веселья.
— Да ну? Есть совет для парня, который по уши втюрился в подругу, счастливо влюбленную со своим парнем?
Моя соседка округляет рот в «О», потом хмурится.
— На самом деле, да.
— Ну, удиви. — Я не жду ничего. Но если заговорит, может, быстрее уйдёт.
— Найди другую.
Я застываю.
— Ни за что. Если любишь, надо бороться.
— Если любишь, ты хочешь её счастья, — парирует она. — Она счастлива со своим парнем?
Я кривлюсь. У тех двоих глаза прямо сердечками светятся.
— Наверное, да, — признаю. — Но я мог бы сделать её счастливее. То есть… не уверен, но я бы хотя бы попытался. В постели я держусь долго и…
К моему удивлению, она тихо смеётся.
— Любовь так не работает, сосед-идиот.
Я решаю проигнорировать это прозвище.
— Да? А ты-то откуда знаешь?
Сначала думаю, что она промолчит. Вопрос слишком личный, и я не жду, что она влезет в подробности. Но она вздыхает и запрокидывает голову к потолку. Я провожу взглядом по её тонкому профилю, пристально разглядываю.
— Парень, с которым я встречалась, влюбился в мою лучшую подругу. И они стали парой. Я сбежала на другой конец Штатов, в колледж, лишь бы больше их не видеть.
— Вот же ублюдки. Я бы ему врезал, а потом…
Два карих глаза впиваются в меня так, что я чуть не дёргаюсь. Не ожидал, что она резко обернётся. И не ожидал, что она окажется такой красивой.
— С ней он был счастливее, чем со мной, — говорит она спокойно. — Честно, они куда более гармоничная пара. Конечно, мне от этого хреново, но что я могу поделать? — делает паузу. — Любить — значит бороться. Но иногда — значит и отойти в сторону. Люди ошибаются, думая, что любовь — это только счастье, где двое любят друг друга без условий. Чаще всего любовь односторонняя. Чувствуешь её только ты.
Боже, какая депрессия.
Она указывает на волосы:
— У меня они были длинные до сегодняшнего утра. Потом я увидела их фото и отрезала сама. Не хватало ещё покраситься.
Она напоминает мне кое-кого. Но я ей этого не скажу.
Я вздыхаю и начинаю барабанить пальцами по полу, между нами.
— Хочешь переспать, чтобы отвлечься?
Девушка просовывает руку в дверную щель и толкает меня. Я, конечно, не шелохнулся, но улыбаюсь.
Руку она оставляет — протянутую, словно ждёт, что я её пожму.
— Я Хейзел. Для друзей — Хел.
— Арес Лайвли, — отвечаю, пожимая её ладонь неуверенно. И не упускаю лёгкий дрожь в её пальцах, когда наша кожа соприкасается. Не упускаю — потому что чувствую то же самое. — Я бы звал тебя Хелл, потому что соседство с тобой — чистый Ад.
Хел отдёргивает руку и закатывает глаза. Я уже знаю, что она сейчас встанет и уйдёт.
— Придурок, — бурчит она.
Я улыбаюсь, но так, чтобы она не увидела. Несколько секунд думаю, стоит ли задать ещё один вопрос, и, когда она почти поднимается, останавливаю:
— А если бы ты знала что-то, из-за чего потеряешь последний шанс с тем, кто тебе нравится, потому что это ещё сильнее привяжет еt к его парню… что бы ты сделала?
Мы смотрим друг другу прямо в глаза. Я знаю, ей хочется влезть в детали, но её выдаёт зевок. Она проводит рукой по коротким растрёпанным волосам и прикусывает губу.
— Сделала бы правильно. Рассказала бы.
Не говоря больше ни слова, она кивает и уходит.
Я наваливаюсь на дверь, чтобы захлопнуть её, и начинаю стучать головой в дерево снова и снова.
Боже, почему быть нормальным человеком так сложно? Это не моё. Я бы с удовольствием переспал с Коэн и запустил презерватив прямо в лицо Хайдесу.
Резко трясу головой. Нет. Арес. Хватит. Остановись.
Я могу быть лучше.
А что, если рассказать Коэн, что именно она была той девочкой, которую Хайдес ждал в приюте, приведёт не к тому, чего я боюсь? А наоборот — подтянет её ближе ко мне. Сделает меня в её глазах правильным парнем. Добрым. Не эгоистом. Честным.
Может, это и есть выход.
Надо вернуться на Олимп, в Грецию, и украсть копию той записи. Недостаточно просто рассказать — надо показать. Поставить точку в этой истории и стать «хорошим парнем».
Я никогда не стану героем, как Хайдес, но могу к этому приблизиться. Хотя часть меня уверена: Принц на белом коне точно шлёпал Золушку в постели.
Надо вернуться к этому старому Саркофагу Кроносу. Сегодня же. И украсть видео.