Долгие Страхи Зевса
Долго Аполлона и Гелиоса считали одной божественной силой — покровительницей истины. Поэтому люди доверяли пророчествам Аполлона, чтобы узнать свою судьбу.
В воскресное утро, через два дня после Игр Аполлона, меня будит гроза — и неожиданное уведомление на телефоне. Новое сообщение. От Ареса.
Последние сорок восемь часов я без конца писала ему и пыталась дозвониться. Ответа не было, но хотя бы гудки давали понять: телефон включён и доступен. Что бы он ни делал, видимо, это не позволяет ему остановиться хоть на секунду и написать, что он жив и в порядке.
Я разблокирую экран дрожащими пальцами.
Со мной всё ок, самолёт из Греции прилетел по расписанию, я уже еду в Йель. Пара часов — и вернётся твой Коэнсосед. Жду поцелуй-привет от Коэн. Желательно с языком.
Как только я получила это, тут же собрала всех у себя. Зевс и Гера пришли первыми. Потом остальные. И вот мы сидим, молча, и ждём.
Ну, «молча» — это громко сказано. Лиам и Герм слишком энергичные, чтобы сидеть спокойно, — уже режутся в карты.
Почти полдень, когда дверь распахивается и на пороге появляется Арес. Кажется, на нём всё та же одежда, что в ночь игр Аполлона. Плюс чёрный рюкзак.
Никто не издаёт ни звука. Наверное, потому что никто ещё не переварил сам факт: он исчез с концами, чтобы улететь в Грецию. Это всё ещё звучит безумно.
— Ну так что ты делал в Греции, Арес? — разрывает тишину Гермес. — Мы вообще-то ждём объяснений.
Арес подходит к столику, вокруг которого сидят Лиам и Герм. Не спрашивая разрешения, смахивает карты и освобождает место под свой ноутбук.
Лиам возмущается, Афина оттаскивает его и шикнула.
Арес что-то набирает.
— У меня кое-что для Коэн и её ручной мартышки, Малакая. Видео, которое вы обязаны посмотреть. Сейчас же.
Я встречаю взгляд Хайдеса. Мы по разные стороны комнаты.
— Клянусь, если это какая-то хрень… — рычит Хайдес, озвучивая общее настроение.
От Ареса мы не знаем, чего ждать. И всё же я хочу ему верить — даже больше, чем уже верю.
Он разворачивает экран так, чтобы первой всё видела я. Остальные подтягиваются кто на пол, кто, стоя, изображая ленивое безразличие.
— Смотрите внимательно, — подбадривает он и жмёт «play».
Запускается ролик с крупным планом Лиама. Он смотрит в камеру:
— Пишешь? Окей, супер. — Кашляет, надевает очки. — Сонет 378: «Розы алые, фиалки голубые, любая пизда годится, но Афины — круче».
Я раскрываю рот. Арес матерится и спешно останавливает. Лиам багровеет.
— Файл перепутал. Секунду.
Со второй попытки попадает. Чёрно-белое видео, снятое под углом: двое детей за столом. Девочка сидит спиной к камере, мальчик — напротив. Его я узнаю сразу. Это Аполлон.
— Это то самое видео, что нам показал отец, в Греции, — перебивает Хайдес. — Хейвен и Аполлон в приюте. История, откуда взялся мантра про «стакан наполовину пуст/полон». Мы это уже знаем.
Арес цокает языком:
— Кронос оборвал его там, где ему было выгодно. Ролик продолжается. Есть часть важнее, чем когда Джаред Лето раздаёт философские советы по жизни.
Видео идёт дальше, за предел той сцены, что мы видели в Греции.
Девочка остаётся за столом со своим стаканом. Ведёт пальцем по краю, где кладут губы, но не пьёт. Проходит несколько секунд — и запись обрывается.
Я хмурюсь.
Арес повторяет. Нажимает «play». Снова сначала. Третий раз — и финал тот же. Арес нервничает и бормочет ругательства.
— Так оно не должно заканчиваться, — поясняет он, снова запускает — уже, кажется, в двадцатый раз. — Я смотрел в тот же вечер, когда Кронос впервые включил его всем. Я клянусь! Видел! Там было продолжение. Ещё один важный кусок.
— Какой кусок, Арес? — срывается Хайдес, окончательно теряя терпение. — Я верю в твои лучшие побуждения, но ты гоняешь ролик, содержание которого нам известно. Может, ты был бухой — как уже бывало — и всё приснилось?
Арес с силой захлопывает крышку ноутбука.
— Арес? — зову я мягко.
Его взгляд находит меня раньше, чем я заканчиваю имя. Он вздыхает и проводит ладонями по светлым, коротко стриженным волосам.
— В том видео появляется Хайдес. И доливает Хейвен стакан.
Мне нужно время, чтобы уложить это в голове.
— То есть мы с Хайдесом были в одном приюте, вместе с Аполлоном?
Он кивает.
Хайдес смотрит на меня. Думаю, в его глазах та же растерянность, что и в моих.
— Как это возможно? Я не помню Хейвен. Если бы мы встретились в шесть лет, я бы знал.
— Хейвен вообще-то забыла, что была в приюте, — напоминает Арес. — Разве не странно, что вы оба не помните, что там познакомились?
Хайдес открывает рот, но опускает взгляд в пол и молчит. Я хочу, чтобы он посмотрел на меня и сказал хоть что-то утешительное. Я не знаю, что именно — но из его уст мне подошли бы любые слова.
— Арес, — осторожно подаёт голос Зевс. — Ты в ту ночь был пьян — да или нет?
Глаза Ареса расширяются, он беспомощно хлопает губами:
— Клянусь, я это видел! Поверьте!
— Вас с Аполлоном усыновили вместе, разве нет? Вы всегда так говорили, — рассуждает Афина, сомневаясь не меньше нас. — Аполлон и Хейвен — из одного приюта. Всё сходится идеально. Вы тоже были знакомы. Значит, вас было трое. — Но в голосе вопрос.
Хайдес не согласен:
— Когда мы говорим «вместе», это значит, нас забрали в один день. Из двух разных приютов. Это подтверждают бумаги. Я не помню ни одного дня в приюте с Аполлоном. Тем более — с Хейвен. Это нелепо.
— Вариантов два, — мой голос перекрывает все остальные, грубо, но мне сейчас не до манер. — Либо Арес был так пьян, что всё придумал. Либо кто-то в детстве покопался у нас в головах и воспоминаниях. Но как?
Все молчат. Арес первым становится на мою сторону:
— Серьезно, Коэн. Я ничего не выдумал. Я знаю, что видел.
Я очень хочу в это верить. Правда хочу. Но без видео и с пустотой вместо памяти — как? Даже если я решу довериться сейчас, стоит потом выясниться, что это ошибка, — и это разорвёт ещё сильнее.
Арес встаёт и подходит ко мне. Я не двигаюсь. Мне трудно сфокусировать на нём взгляд.
— Коэн, клянусь, что-то не так. Это была ты. Это были вы. Я не ошибся. Я сделал это ради тебя. Полетел, чёрт возьми, в Грецию — ради тебя, чтобы сделать тебе хорошо. Хотел хоть раз поступить правильно, доказать, что я не плохой. Я знаю, как тебе это важно, я…
Я накрываю его ладони своими и сжимаю — тепло. Пытаюсь улыбнуться, зная, что улыбка выйдет фальшивой.
— Я знаю, Арес. И спасибо. Правда, спасибо. Но, похоже, истина — другая. Нам остаётся только принять её и двигаться дальше.
— Простите… — вмешивается Афина, глядя куда-то в одну точку. — Ты ведь украл то видео из дома нашего отца, верно?
Арес пожимает плечами, не понимая, к чему она клонит:
— Да.
А я понимаю:
— Странно, что он тебе это позволил.
— «Позволил»? Я был ловкий и быстрый.
— Эй, агент ноль-ноль-шестьдесят-один, придурок, — осекает его Хайдес, — наш отец не «разрешает» красть своё. Если это у тебя — значит, он позволил. Он знал, что ты там, и дал тебе это сделать.
— Молись, чтобы он не пришёл тебя наказывать, — подытоживает Афина.
А что, если… если это видео — не то, что видел Арес просто потому, что Кронос поковырялся в нём, прежде чем оно попало к нам? Насколько безумна такая мысль? Насколько можно цепляться за неё, чтобы потом не разбиться ещё больнее?
Остаток дня я провожу одна.
В Йель возвращаюсь уже после ужина, несмотря на то что и Гермес, и Хайдес писали встретиться в кафе. Я не избегаю никого. Я ни на кого не злюсь. Я просто не выношу собственные мысли — о каком уж разговоре с людьми может идти речь.
Переступая порог, я уже знаю: Хайдес ждёт меня в комнате. Мысль о нём и Аресе на диване, которые стараются не обзываться, вызывает у меня слабую улыбку.
Чем дальше иду — нога за ногой, — тем неуверенее шаг. Всё упирается в ответы. Такой сумбур, что мне, кажется, уже не узнать покоя.
Открываю телефон и переписку с Аполлоном. Понятия не имею, где он: вернулся ли в Грецию или решил послать всех окончательно.
Печатаю на злости, быстро, почти дрожа.
Ты должен связать меня с Персефоной. Как можно скорее.
Ответ прилетает раньше, чем я гашу экран, будто он ждал.
Да.
Где ты?
Дела. В Йель не вернусь. Пока, по крайней мере.
Я замираю у входа, надеясь, что Аполлон ответит быстро — и правда, минут через десять экран вспыхивает. Одновременно прилетают два сообщения: от Хайдеса и от Аполлона. Открываю только второе.
Жди её в саду, под деревом, которое ближе всего к боковому входу в общагу.
Я даже не отвечаю. Запихиваю телефон в карман и вылетаю наружу, обратно в холод. Добираюсь до места, что указал Аполлон, и жду.
Через четверть часа в сумраке вырастает силуэт девушки. Всё это время я пялюсь на уведомление от Хайдеса и так и не открываю его.
Когда мы оказываемся лицом к лицу, обе молчим. Она — ровно такая, как я запомнила.
— Привет, Хейвен.
— Привет, — я запинаюсь. Мне её звать «Персефоной», правда?
Она будто читает мысли:
— Моё имя — Эш. Если хочешь, зови так.
— Ладно. Эш.
Эш закидывает лицо к небу, я провожаю взглядом её идеальный профиль. Она изучает дождь вокруг нас, будто это самое завораживающее зрелище на свете, потом бросает на меня быстрый взгляд:
— Напомню: это ты попросила со мной поговорить. Я слушаю.
Верно.
Я прочищаю горло:
— Ты была в приюте с Хайдесом?
Она поднимает бровь:
— Да. И что?
Боже, почему я уже чувствую себя идиоткой, хотя мы ещё толком не начали?
— Часть меня была уверена, что вы с Кроносом врёте. Что вы с Хайдесом на самом деле не были знакомы. Не знаю почему, но…
Эш улыбается — мягко, с сочувствием, от которого меня знобит от злости. Наконец разворачивает голову ко мне и перестаёт рассматривать серое небо.
— Так было проще. Понимаю. Убедить себя, что у меня с Хайдесом нет прошлого — чтобы он был целиком твоим.
Я скрещиваю руки на груди:
— Мне не нужен он «целиком». Он не вещь. Он сам выбрал быть со мной, даже если у него смутные воспоминания о тебе. Прости.
Эш тихо усмехается, заправляя прядь за ухо:
— Хейвен, я не пытаюсь его у тебя украсть. Как бы он мне ни нравился и как бы я тебе ни завидовала.
— Тогда зачем ты всё ещё у нас на пути? — срываюсь. Мне надоело подбирать слова.
Эш лишь пожимает плечом:
— Спасти ему жизнь. Потому что я к нему привязана. Он хороший мальчик. Кай.
Слышать это имя из её уст меня передёргивает. В моей голове у неё больше прав звать его так, чем у меня. Она знала Малакая. Я — Хайдеса Малакая. Кто, если не она, может говорить: «Кай»?
Потом до меня доходит, что именно она сказала.
— Спасти ему жизнь? О чём ты?
— О том, чего Аполлон не может, но хочет рассказать тебе, потому что Кронос держит его на коротком поводке, — её взгляд прибивает меня к месту, и я понимаю: стреляться шпильками мы закончили.
— Тогда говори ты. Я слушаю.
Эш заметно сглатывает и прикусывает губу, будто я ещё не умираю от нетерпения:
— Кронос контролирует Аполлона с того дня, как усыновил его ребёнком. Это его наказание за то, что он помог Каю выйти из лабиринта. Помнишь историю? Аполлон оставил красную нить, и Кай по ней вышел. Тогда лабиринт ещё не менялся. После этого обмана Кронос и начал перестраивать ходы каждый раз, когда кто-то в него попадал.
Я замираю, не дыша.
— Когда их раскрыл, Кронос хотел отправить Кая обратно. Усыновлять его не собирался: смысл лабиринта — доказать, что дети достойны быть приняты в семью Лайвли. Малакай, по его мнению, не заслуживал стать одним из них.
Я уже понимаю, к чему это ведёт, и даю ей договорить.
— Аполлон умолял оставить Кая. Рея вмешалась и, чтобы сгладить всё, может, по наитию матери, предложила мужу обернуть ситуацию в свою пользу. Аполлон всю жизнь будет следить за братьями и сообщать родителям о любых проступках и важных событиях. Иначе Малакай умрёт. — Даже Эш, рассказывая это, вздрагивает на последних словах. — И мы оба знаем, Кроносу не составит труда убить его голыми руками: для него Хайдес никогда не был по-настоящему ценным. Его шрам — «доказательство», что он не достоин быть Лайвли.
Я так поражена, что даже рот открыть не получается. Я смотрю на неё, и тошнота подкатывает всё ближе. Всё, что я услышала за эти минуты, как ни ужасно, сводится к одному.
Аполлон нас не предаёт. Вернее, он всегда обманывал и продолжает — но только из-за давнего соглашения. Аполлон сдаёт братьев, потому что иначе Хайдес погибнет.
— Мы не можем говорить об этом остальным, — Эш опережает меня. — Аполлон хотел поделиться именно с тобой — рассказал мне, дожидаясь, пока ты выйдешь со мной на связь, а он знал, что ты это сделаешь, — потому что ему нужно, чтобы хотя бы ты ему доверяла. Он правда тебя любит, Хейвен. И ты должна хранить эту тайну — ради него. И ради Кая.
То, что она упорно зовёт его «Кай», бесит меня до дрожи. Я сглатываю ком в горле и киваю:
— Ладно. Но остался главный вопрос: я и правда была в приюте вместе с Хайдесом?
Эш застёгивает кожаную куртку, и я понимаю: наша встреча близится к концу.
— Этого я не знаю, Хейвен. Может быть — да. А может — нет.
Я сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Спасибо, очень «полезно». Как можно знать столько всего и не знать вот этого?
— Остаётся только попытаться вспомнить, — бормочу вразброд. Раз никто не может помочь, сделаю это сама.
Палец упирается мне под подбородок и приподнимает голову. Эш стоит совсем близко — я чувствую её дыхание у самых губ. Мы одного роста, и от её взгляда не скрыться.
— Ты хоть слово услышала из того, что я только что рассказала, Хейвен?
Жёсткость в её голосе злит меня — но лишь на миг. Я понимаю. В мозгу всё защёлкивается, круг замыкается.
Ответ таков: да, мы с Хайдесом познакомились в приюте.
Тот фрагмент видео, в краже которого Арес был уверен, существует. И, скорее всего, сам Аполлон сделал так, чтобы ему достался другой файл — не чтобы вставить нам палки в колёса, а чтобы защитить Хайдеса. Это был не Кронос. Аполлон увидел Ареса и опередил отца — снова, чтобы нас вытащить. И одновременно использовал Эш, чтобы рассказать всё мне, потому что, очевидно, Кронос её не прослушивает.
Хайдес не должен об этом узнать. Если Кронос пятнадцать лет одержим идеей усыновить меня, свою «Артемиду», он будет держать меня подальше от сына любой ценой. Для него мы — будто брат и сестра, а значит, «инцест». Вот почему он нашёл Эш — назначил её «Персефоной».
Мне придётся хранить эту тайну. И держать Хайдеса в стороне.
Эш делает что-то вроде улыбки.
— Вижу, дошло. Ты умнее, чем я думала.
Она подмигивает. Вынимает из кармана пачку жвачки, закидывает одну в рот и предлагает мне. Я вежливо отказываюсь, хоть и не совсем понимаю этот жест; она убирает пачку обратно.
— Увидимся, Хейвен.
— Надеюсь, что нет, — шепчу так, чтобы и услышала, и нет.
Я бегу обратно в здание. Сердце уже срывается, дыхание рвётся. Подошвы скрипят и гулко стучат по полу. На шум мне плевать. Наши соседи давно привыкли к внезапной дискотеке Ареса.
В нескольких метрах от моей двери замок щёлкает, дверь распахивается. Из коридора выглядывает белая шевелюра Хайдеса; он ловит меня взглядом, видит, что я ещё и бегу, — хмурится, но улыбается и выходит навстречу.
В мои объятия — как я себе представляла — бросаюсь не я. Это он хватает меня и прижимает к себе. Я утыкаюсь лицом ему в грудь, он опускает подбородок мне на макушку. Обнимает крепко, без шансов вывернуться.
— Я хочу помнить, — шепчет он мне в ухо.
Я вздрагиваю, но он слишком внутри момента, чтобы заметить.
— Хайдес.
Он отстраняется ровно настолько, чтобы взять моё лицо в ладони и посмотреть прямо.
— Они должны нам память. Мне — и тебе. И я её хочу, чёрт побери. Они вырезали кусок нашей жизни, и я его заберу назад — тем более если это тот, в котором я встретил тебя.
— А если это ошибка? Если в итоге окажется, что Арес ошибся и мы никогда не были в одном приюте?
Мой пессимизм его ранит — это видно. Но он не сдаётся.
— Подумаем об этом, когда дойдём. Но у меня другое чувство. Хейвен…
Я кладу ладони на его руки, встаю на носки. Он тянется и целует меня сразу — а я отстраняюсь.
— Давай пока оставим, — выговариваю с трудом. — У нас есть вещи поважнее. Подумаем потом.
Хайдес часто моргает. Его пальцы медленно отпускают моё лицо, руки опускаются.
— «Оставим»? «Есть поважнее»?
Я смачиваю губы. Теперь я знаю, что он чувствовал месяцы назад, когда должен был отталкивать меня.
— Я лишь хочу отложить, Хайдес. И всё. Признай: есть вопросы, которыми важнее заняться прямо сейчас.
Хайдес делает шаг назад. Шрам на щеке деформируется вместе с болезненной гримасой.
— Я не собираюсь откладывать. Я хочу помнить. С тобой там или без — это мои украденные куски, и я их верну, чёрт возьми. — Он указывает на меня пальцем, глаза горят злостью, в которой есть и моя вина. — Узнать, что я встретил тебя пятнадцать лет назад, а не полгода — не изменит того, как я тебя люблю. Но я хочу знать: ты ли та девочка, что сделала мои дни в приюте светлее. Хочу понять, ты ли то цветное пятно в серой, размытой плёнке.
Я бестолково раскрываю рот и ничего не нахожу. Я не умею разбивать людям сердца. Настолько не умею, что у меня трещит сильнее, чем у него.
— Это была Персефона, — говорю глухо. Сжимаю кулаки так, что ноют кости. — Скорее всего, это правда. А мы просто себя обманываем.
Его кадык опускается. Я мечтаю, чтобы он прочёл у меня на лице всю боль, с которой эти слова рвутся наружу.
Он не читает.
— К чёрту всё, — шипит он (и я понимаю — не мне). — Не знаю, почему ты так себя ведёшь, но сейчас я не могу даже смотреть на тебя.
Я знаю, что он уйдёт, и не удерживаю. Смотрю в пол — за его кроссовками, что проходят мимо. Слушаю, как шаги стихают. Когда они превращаются в пустое эхо, я отхожу назад, упираюсь спиной в стену, сползаю и сажусь на пол.
Я не проливаю ни слезинки, но внутри — крик. Я ору, изо всех сил, чтобы заглушить мерзкий гул мыслей и его слова.
Я сделала это ради него. Рано или поздно он поймёт. Поймёт, что я тоже хочу эти воспоминания — сильнее всего на свете, — но не сильнее его жизни.
Я подтягиваю колени и прячу лицо между ними. Сижу так — не знаю сколько. Слышу, как открывается дверь, но не поднимаю головы. Вряд ли это кто-то знакомый, тем более Арес.
— Новый день — новый драматический эпизод, — женский голос. Незнакомый. Кажется.
Я поднимаю взгляд — и вижу нашу соседку. Хелл? На ней снова пижама, короткие волосы торчат, как взбитые. Она плотнее запахивает длинный чёрный кардиган на хрупких плечах. И смотрит на меня. Без жалости.
Честно говоря, и у неё вид так себе. Круги под глазами, усталое лицо. Когда подходит ближе, я готова поклясться: блеск глаз и разгоревшаяся кожа — свежие следы слёз.
Она указывает на пол:
— Можно присяду?
Я пожимаю плечами:
— Конечно.
Она не заставляет просить дважды. Опускается рядом — достаточно близко, чтобы задеть меня локтем. Усаживается точно так же, как я. Я ощущаю её взгляд; краем глаза убеждаюсь — да, изучает.
— Без обид, — нарушает тишину. — Но я видела, с какими психами Лайвли ты тусуешься. И с Лиамом, — она делает очень смешную гримасу. — По-моему, тебе периодически нужна подруга, чтобы выговориться.
В памяти всплывает лицо, которого давно не видела: тёмная сияющая кожа, кудрявые каштановые волосы.
— Была. Моя соседка. Здесь. Её зовут Джек. Теперь она меня ненавидит.
— Ух ты. И кроме неё — никого?
— Никого.
— У меня была лучшая подруга. Потом она влюбилась в моего парня. И они сошлись, — говорит она так, будто рассказывает чужую новость.
— Сочувствую.
Она подмигивает:
— Пустяки. В жизни бывает и похуже, да?
Я невольно улыбаюсь. Потом вспоминаю её прежнюю реплику:
— Ты знаешь Лиама? Лиама Бейкера?
Хелл вздыхает и откидывает затылок к стене:
— Сегодня днём он пришёл прочитать мне стихотворение. Это даже было бы мило, если бы он не забыл поменять имя Афины на моё. — Она раздражённо качает головой. — Я бы ему даже дала шанс.
Мне трудно поверить, что девушка дала бы шанс Лиаму — особенно после его стихов.
Между нами воцаряется спокойная, тёплая тишина. Обычно паузы между чужими людьми неловкие. Но с Хелл этот покой — как раз то, что нужно.
— У нас много общего, знаешь? — говорю через какое-то время.
— Да? И что же?
— Наши имена одинаково коверкают, — начинаю загибать пальцы. — Мы обе — жертвы музыкальных сетов Ареса. И у нас нет подруг, которым можно выплакаться.
Мы серьёзно смотрим друг на друга. Потом Хелл протягивает кулак, и я стукаюсь своим.
— Рай и Ад.