Никогда не нравиться
Говорят, Афина родилась из головы Зевса. Царь богов проглотил первую жену, Метиду, опасаясь, что она родит сына, который превзойдёт его силой.
Богиня явилась на свет уже вооружённой — и кричащей.
Хайдес
Я никогда не был счастлив. Я всегда действую так, чтобы не чувствовать боли. Всё, что я делал и говорил, каждый выбор — не чтобы прийти к счастью, а чтобы не болело.
Иногда думаю, что то, что меня бросили через несколько часов после рождения, — самый великодушный подарок, который сделала мне жизнь. Потому что это та боль, которой я не помню — в отличие от всех остальных.
Помню обрывки приюта. Как остальные дети держались от меня подальше.
Помню размытое лицо девочки, которая, наоборот, играла со мной — и была жуткой приставалой. Помню, что она задержалась ненадолго.
Помню, как в первый раз увидел Кроноса с Реей, как они улыбнулись и сказали: «Хочешь семью, Малакай?»
Помню и тот момент, когда понял: они никогда не станут мамой и папой, о которых я мечтал.
Помню шлепки, крики, выволочки, пощёчины и наказания.
Помню ночи, когда я выстраивал планы побега из этого дома — а потом понимал, что там, снаружи, для меня нет места. И, возможно, лучше принадлежать семье, чем быть одному.
Помню, как хотелось, чтобы меня обняли и погладили. Я не просил, чтобы это было каждый день; мне бы хватило редкой ладони на щеке. Руки в волосах. Поцелуя в лоб.
Мне не нужно было счастье. Мне нужно было просто меньше боли.
Стоит мне войти в мини-гостиную и увидеть Лиама на диване, как я закатываю глаза и разворачиваюсь. Чья-то рука хватает меня за рукав худи и тянет назад.
— Перестань быть козлом, Дива, — одёргивает меня Гермес.
Как всегда, он голый. Голый — и с дымящейся кофеваркой в руке.
— Сегодня у меня нет сил терпеть Лиамовы приколы, — обрываю я.
К моему удивлению, Лиам уныло кивает и собирается подняться. Только теперь замечаю: он не такой бодрый, как обычно. Похоже, совсем расклеился.
Ну и ладно. Моя жизнь рушится, а девушка, которую я люблю, рискует умереть в лабиринте. Его драму можно и подождать.
— Нет, Лиам, сиди. Забей на этого мудака, — успокаивает его Гермес и усаживает обратно.
В этот момент дверь распахивается, и вваливается Афина. Завидев Лиама, она реагирует как я: делает шаг назад, но Гермес жестом велит остаться и помочь. И она — поздновато — тоже замечает, что Лиам не в духе.
— Что здесь происходит? — осторожно спрашивает она, приближаясь.
Лиам поднимает на неё грустные глаза и вздыхает:
— Очередной отворот-поворот от женщины.
— Странно, обычно ты прирождённый казанова… — бурчу я. Беру кружку и вырываю у Герма кофеварку, чтобы плеснуть себе кофе.
Афина громко фыркает и опускается в кресло:
— Лиам, тебе когда-нибудь говорили, что твои методы знакомства — отстой? Ты говоришь не к месту, лезешь без спроса и стабильно пересекаешь грань приличия?
Её прямота — внезапная и честная — оставляет меня с открытым ртом. У Гермеса лицо то же.
— Тина, — одёргивает он. — Возможно, это не лучший способ…
Она хлопает ладонью по подлокотнику:
— Ах да? Когда я говорила помягче — не помогало.
Никто не знает, что ответить. По сути, она права. Лиам бывает невыносим. Чаще его ухаживания за моей сестрой смешны, но иногда очень хочется прописать ему в челюсть.
— Можно я кое-что признаюсь? — шепчет Лиам робко.
Гермес садится рядом. Афина делает выразительный жест в сторону его голого паха, и мой брат спешно скрещивает ноги, прикрываясь.
— Конечно, — подбадривает Гермес, кладя ладонь ему на плечо.
— Вам, может, трудно в это поверить, но я… — он мнётся, — девственник.
Мы с братом и сестрой быстро переглядываемся. Афина прочищает горло:
— Постараемся поверить, Лиам. И что?
— У меня никогда не было девушки, — продолжает он, уткнувшись взглядом в пол, будто ему стыдно.
Не вижу причин. Стыдиться ему есть чего — но это точно не первое. Его стихи, например, заслуживают пьедестала.
— У меня не было даже первого свидания, понимаете? — Лиам выдыхает и откидывается на спинку дивана. — И я знаю, что вы думаете: это логично, учитывая, как я себя веду. Вы правы. Но я такой, и меняться не могу. И не хочу, честно. Я всё твержу себе, что когда-нибудь кто-то полюбит меня вот такого, но этот «кто-то» всё не приходит.
— Лиам, тебе не нужно меняться. Нужно только… держать себя в руках, — говорит Афина уже мягче.
— Знаю, я иногда бываю неуместным… но я не нарочно. Я бы с радостью имел невероятное обаяние Хайдеса, но это не в моей крови.
Я ухмыляюсь:
— Начинает мне нравиться его присутствие. Продолжай меня восхвал…
— Дальше, Лиам, — обрывает меня Гермес.
Лиам пожимает плечами:
— Ладно. Возможно, мои поступки кажутся странными. Я пишу стихи о девушках, которые мне нравятся. Я люблю любовь. Люблю женщин. Настолько, что могу влюбиться в любую. Но не потому, что отчаянный и соглашусь на кого угодно. Просто в каждой встреченной женщине я вижу что-то красивое.
Он строит смешную гримасу.
— Ну ладно, возможно, тут ещё играет роль тот факт, что я всю жизнь девственник и мне не терпится переспать… но…
Напряжение сразу спадает. Вот в этом и плюс Лиама. Неуместный? Почти всегда. Но если кто и способен поднять настроение, то он. Правда, иногда так хочется склеить ему рот суперклеем.
— Я знаю, что тебе не нравлюсь и никогда не понравлюсь, Афина, — продолжает он уже серьёзно. Смотрит ей прямо в глаза, и она отвечает тем же. — Я шучу. И мне жаль, если для тебя это всего лишь огромная обуза. Прошу прощения. Но правда в том, что я тобой восхищаюсь. Даже если никогда не получу этого чувства в ответ. Ты красива. Настолько, что тебе подошло бы имя Афродита. Ты умна. Настолько, что я бы доверил тебе принимать решения даже за меня — был бы уверен, что они правильные. У тебя непробиваемая броня, но сердце мягкое. Ты как бетонный блок с сердцевиной из поролона.
Афина приподнимает бровь — наверное, её позабавило это сравнение. До последней фразы речь звучала очень трогательно.
— Я странный, неловкий, неуместный, постоянно несу чушь, и, наверное, у меня больше шансов продать шампунь лысому, чем завоевать девушку. Но… я такой. И, может, мне правда нужно, чтобы вы помогли стать лучше, — заканчивает он.
Афина кивает Гермесу, и тот тут же поднимается. Они меняются местами.
— Могу я попросить тебя прочитать хотя бы одно-два стихотворения, которые ты писал для меня? Знаю, ты уже пытался, но я никогда не слушала. Просто глушила твой голос и отвлекалась.
Лиам отшатывается:
— Немного обидно, знаешь ли.
— Ты их помнишь? Прочитаешь?
— Да ну, их слишком много! — он чешет затылок, потом достаёт телефон. — Но тебе повезло: у меня всё сохранено. Есть копия в файле.
Я бы предпочёл свалить, чтобы не видеть этого спектакля. В отличие от Афины, я всегда слушал его стишки, и удовольствие то ещё.
Лиам несколько секунд листает экран, потом замирает. Мы навостряем уши.
— «Милая Афина, конечно, я бы не сравнил тебя с китом. И уж точно не с гиеной. Но и с…»
— Лиам, — перебивает его Гермес. — Мы пытаемся тебя защищать. Не усложняй задачу.
Афина не выглядит раздражённой. Наоборот, кладёт ему руку на предплечье и привлекает внимание:
— Я не хочу эти глупости. Их и так полно. Но я знаю, что среди них есть и серьёзные, так ведь? Прочитай одну. Всего одну, Лиам. Докажи, что я не зря ни разу не ударила тебя, веря, что в тебе есть что-то большее.
Возражать можно было бы много, но сегодня я позволяю себе сомнение. И жду вместе с братьями. Лиам пролистывает экран и останавливается. Теперь он явно смущён. Странный парень: смущается всегда не там, где надо.
— «Если бы мне велели изобрести новую ноту, я бы сделал её звучание, как твой голос. Если бы велели создать новый цвет, я бы выбрал оттенок твоих волос на солнце. Если бы велели придумать новый аромат… я бы растерялся, потому что ни разу не был так близко, чтобы вдохнуть запах твоей кожи.»
— Чёрт, — срывается у меня.
Не Шекспир, конечно, но гораздо лучше всего, что я слышал раньше.
Лиам блокирует телефон и прячет его сбоку, между диваном и бедром.
— Ну вот. Очередной раз выставил себя идиотом и…
Афина перехватывает его ладонь. Этот жест заставляет его замолчать, а меня — задержать дыхание.
— Видишь? В тебе есть больше, чем кажется. И если когда-нибудь захочешь помощи в любви, мы тебе поможем. Только… перестань читать свои стихи девчонкам на каждом углу, ладно?
Лиам кивает рассеянно, потом вздыхает:
— Не знаю, смогу ли. Это всё равно что попросить Боттичелли бросить живопись.
— Лиам, — хором одёргиваем мы.
— Ладно, ладно, понял.