МИР С ВЫСОТЫ
Арес жил в храме, который охраняли амазонки, и сходил в бой в бронзовых доспехах с копьём в руках. Его нередко сопровождали устрашающие сущности — демон шумной сечи и дух битвы и убийства. Другими спутниками были Ужас (Деймос), Страх (Фобос) и Раздор (Эрида); порой рядом появлялись и Полемос (по-гречески «война»), и его дочь Алала — воплощение боевого клича.
Арес
Девчонка передо мной пару минут как улыбнулась. Кажется, впервые. Хотя могу и ошибаться: я, если честно, больше пялился на её сиськи, выпрыгивающие из выреза свитерка. Интересно, ей не холодно при такой погоде?
Громкий хохот вырывает меня из разглядывания — я резко оборачиваюсь. Хелл ржёт во весь голос, ладонью прикрывая рот, — над чем-то, что только что ляпнул Посейдон. Они так уже довольно долго: болтают, и Хелл смеётся каждой его фразе.
И что там, блин, смешного? У Посейдона чувство юмора так себе. В голове — котёл тупых шуточек и бессмысленных реплик, он выливает это на людей без стыда. Но каким-то чудом всё равно всем заходит.
— Арес, что-то не так? — Хейвен возникает передо мной с сахарной ватой. Бр-р.
Как будто мало этого, подваливает и Хайдес:
— Ты всё косишься на Хелл и Посейдона как на занозу.
Чёрт. Не думал, что кто-то заметит. Я же, наоборот, старался — отвлекался на вырез незнакомки.
— Вам показалось. И вообще, перестаньте носиться, будто вы…
Меня обрывает Коэн: отрывает кусок ваты и пихает мне в рот.
Я размалываю липкую дрянь и злобно жуём:
— Хотел бы, чтобы Поси… Пофейдон перестал заставлять её смеяться, — бубню с набитым ртом.
— Ревнуешь? — не отстаёт Коэн. — Хочешь, чтобы смеялась над твоими шутками?
Глотаю и морщусь. Сладкое не моё — я по солёному и кислому.
— Нет! Нет. Нет. И нет, — тороплюсь выпалить, пока эти двое не начали меня троллить.
Пробую свалить из этой пытки, но Хейвен ловко обнимает меня за плечи и притягивает, пока моя голова не падает ей на макушку — и я сдаюсь.
— Сфокусируйтесь лучше на другой парочке, — предлагаю, внезапно осенённый отличной мыслью. — На той, о которой вы даже не догадываетесь, но шансы у неё куда выше, чем у меня и Хелл.
Так легко переключить Коэн — и уже улыбаюсь, настроение подросло. Она таращится, горит любопытством.
— Лиам и господин Зевс, — шепчу.
Хейвен с Хайдесом уставляются на меня молча, будто я сейчас расхохочусь и скажу «шутка». Не дождётесь. Жду, пока дойдёт, что я серьёзен, и пока они это переварят.
— Нереально, — первым приходит в себя Хайдес.
Хейвен кивает:
— Согласна. И вообще, Зевс… не выглядит заинтересованным.
Когда Коэн пытается убрать руку, я перехватываю её ладонь и оставляю её руку на своих плечах. Переплетаю пальцы и краем глаза слежу за реакцией Хайдеса. Не ревнует. Я должен бы радоваться, но его взрослость в мой адрес бесит. Наверное, потому что сам так не умею.
— Зевс — бисексуал, — сообщаю.
— Выдавать людей без их… — начинает Хейвен.
Я режу:
— Это не «выдавать». Не переживай. Он спокойно говорит об ориентации, просто не размахивает ей как визиткой — и правильно.
— И ты думаешь, что… — Хайдес замирает, физиономия у него такая забавная, что Хейвен прыскает. — Думаешь, Зевсу может понравиться Лиам?
— Вполне. Зевс такой собранный и серьёзный, что я вообще не удивлюсь, если его потянет на клинический случай по имени Лиам Бейкер. Другое дело, если Лиам на сто процентов уверен, что он гетеро, — тут мы бессильны.
Мы уже все втроём смотрим на них. Они на лавке, оживлённо перетирают что-то. Слов из-за визга Гермеса и мерзкого смеха Хелл не разобрать.
Вы их не знаете, как знаю я. Мой старшой. У него были отношения и с парнями, и с девушками, но никого нам не приводил. Закрытый, аккуратный — он редко вообще целуется на людях. Это не делает его холодным. Наоборот: его способ любви — слова и взгляды.
И я вижу, как у него блестят глаза, пока Лиам вешает ему очередную чушь. Кажется, его цепляет, как Лиам переваривает мир вокруг. А Лиам, возможно, даже не замечает, сколько времени проводит рядом с Зевсом и что именно к нему сядет каждый раз.
Возвращаюсь взглядом к Коэн — и жалею, что заговорил про Зевса и Лиама. Её разноглазые смотрят не на них, а на другого человека. Иногда я забываю, что она не тупая — ей нужно совсем чуть-чуть, чтобы стянуть с тебя любой секрет.
— О боже, — шепчет она, тут же отворачиваясь и пряча лицо.
Хайдес ничего не понял:
— Что случилось? Всё нормально?
Он зовёт её снова, и я, вздохнув, отвечаю за неё:
— Только что догадалась, кому принадлежит одна из конфессий на Игре Зевса. Кто «влюблён в члена семьи».
Хайдес таращит глаза, а Хейвен выпрямляется — уже спокойнее:
— С чего ты взял, что я поняла?
— О ком подумала?
— О Гере, — шепчет, настороженно. — Гера что-то чувствует к Зевсу?
— Ага. Попала.
У Хейвен отвисает челюсть. Хайдес держит лицо — наверное, думает, что мы прикалываемся. Но это правда: она только намекнула однажды ночью, а потом я стал замечать, как она его бережёт, как вечно ищет его взгляд…
— Но он же её брат, — бормочет Хайдес. — Это как если бы я…
— Нет, — режу. — Вы росли как родные. У нас — не так. Гиперион с Тейей усыновили нас, чтобы дать лучшую жизнь, но никогда не заставляли считать друг друга кровными. Да и мы ими не являемся.
Ответа нет.
— Почему ты рассказал это мне? — наконец спрашивает Хейвен уже только у меня. — Это серьёзный секрет твоей сестры.
Чувствую себя неуютно: честный ответ — это открыть ей ещё кусок сердца, а мне такое вредно. Мне вообще вредно с кем угодно. Лучше бы это пряталось.
Начинаю ненавидеть Хайдеса сильнее. Он уходит к Афине, поворачивается спиной, оставляя нас вдвоём. Запускает руку в её длинные каштановые волосы, пытается растрепать — она бьёт его кулаком в плечо. Хайдес не реагирует, а просто сигает на неё и запирает в удушающих объятиях, из которых она «выкручивается».
— Потому что ты единственная моя подруга, Коэн, — выдыхаю. — Носить это всё в себе и никому не рассказывать — выматывает.
— Мне можно доверять. И Хайдесу тоже, ты знаешь, — она кладёт голову мне на плечо.
Я обнимаю и, с лёгкой болью внутри, целую её в волосы. При этом взгляд сам рвётся к Хелл. Она смотрит на нас, без выражения; поймав мой взгляд, нервно улыбается и поворачивается к Посейдону, снова ко мне спиной.
— Ребят, пойдём на автодром? — подпрыгивает Лиам так резко, что Зевс вздрагивает.
— А я бы на колесо обозрения, — говорит Коэн. — Давайте разделимся?
Мимо визжа, пробегает стайка девиц, и у меня срывается рык. Ненавижу луна-парки. Вообще ненавижу места, где от тебя ждут веселья — давит.
Зато я обожаю высоту. Люблю быть над всем этим, хоть на пару минут — и чувствовать себя больше мира. Так что колесо — единственная карусель, которую я терплю.
Я догоняю Коэн и Хайдеса; с нами идут Хелл, Афина и Гера. Посейдон, Лиам, Зевс и Гермес сворачивают к бамперным машинкам.
Иду позади, поэтому не пропускаю, как Хелл бросает взгляд на киоск с картошкой и сэндвичами. Делает так уже не раз за вечер, и мне хочется спросить, голодна ли она, и почему так. Не могу — поймёт, что я не могу от неё отлипнуть.
Но любопытство гложет.
Встаём в очередь за билетами. Афина с Герой трещат без остановки — подружились будто сто лет знакомы. Хейвен из кожи лезет, чтобы разговорить Хелл, но та как будто растеряла прежний запал.
До нас остаётся всего трое, и тут Хелл делает шаг в сторону и выходит из очереди:
— Простите, не могу. — Всем её телом читается дискомфорт.
— Что-то не так? — спрашивает Гера.
Хелл запрокидывает голову и смотрит на колесо обозрения во всю его высоту.
— Я… — вздыхает. Опускает взгляд, но волосы стянуты в два хвостика, и лицо, как она надеялась, они не прикрывают. — Я не люблю колёса обозрения. Всегда боюсь, что какая-нибудь деталь отвалится — и меня размажет об асфальт.
Хайдес хмурится:
— Ну да, спасибо за подбадривание.
Хелл выдавливает виноватую улыбку:
— Простите. Я подожду вас на той скамейке, — сообщает и уходит.
Тем временем подходит наша очередь. Тётка в возрасте жуёт жвачку с открытым ртом и уставится на меня.
— Пять билетов, — говорю. Достаю кошелёк и плачу за всех.
Раздавая билеты, я невольно смотрю поверх плеча Афины. Хелл сидит на скамейке — нога на ногу, руки в карманах куртки.
Иди на колесо обозрения. Единственное, что сделает эту ночь хоть как-то сносной.
И вместо этого я прячу свой билет в карман джинсов и ухожу в противоположную сторону. Гера окликает — я машу: мол, отстаньте.
Но к Хелл я не иду. Обхожу по большому кругу, чтобы она меня не заметила, и останавливаюсь у фастфуда. Очереди нет, заказываю сразу коробочку картошки. Соус — майонез. Не знаю, любит ли она майонез, но обязана любить. Майонез вообще должен быть любимым соусом к картошке у всех, всё остальное — вкусовая порча.
Она меня не замечает, пока я не сажусь рядом, с картошкой в руках. Внутри торчат два шпажки — чтобы не испачкаться.
— Что ты делаешь?
— Не захотелось на колесо.
— Не любишь высоту?
Отвожу взгляд от её гипнотических глаз:
— Я обожаю высоту, — шепчу.
Хелл искренне удивляется:
— Серьёзно? А если рухнешь?
Киваю в сторону кабин. Люди рассаживаются. Какие-то рассчитаны на четверых, какие-то на двоих, есть и на троих.
— Вообще-то ты не совсем не права. Надо было позвать Аполлона. Его шевелюра всех бы поймала, если что.
Она хмурится.
Точно.
— Аполлон. Ну, знаешь? Брат Лайвли, который не стрижётся со времён Второй мировой.
К моему удивлению, Хелл запрокидывает голову и хохочет. Я смотрю, разинув рот. Это не тот смех, что был у неё с Посейдоном. Не знаю, хорошо это или плохо.
— Картошку? — пододвигаю коробочку.
Хелл дёргается, будто я наставил на неё пистолет:
— О, нет, спасибо. Не хочется.
Беру пальцами одну, макаю в майонез, отправляю в рот.
— Не хочется? Точно?
Она качает головой. Ненавижу себя за то, что загоняю её в неловкость, и ещё больше — за то, что не собираюсь отступать.
Надо открыть карты.
— Странно. Ты весь вечер косишься на ларьки с едой. Денег с собой не взяла?
— Именно, — выпаливает. Врёт. Я сам подкинул ей отговорку, о которой она не подумала. — Не люблю, когда за меня платят. Чувствую себя должной и… нет, вообще нет. — Неловко улыбается.
Я улыбаюсь в ответ, ни капли не поверив:
— Отдашь, когда вернёмся в Йель. — Снова пододвигаю коробочку.
Хелл смотрит на картошку, как на смертельного врага и одновременно на то, чего хочет больше всего. Уже тянется шпажкой, как вдруг замирает и впивается в меня взглядом:
— Подожди. Ты сказал, что любишь высоту. Почему тогда не пошёл?
— Тщеславие Хайдеса Лайвли само по себе может обрушить эту чёртову конструкцию. Не надо испытывать судьбу.
Хелл опять смеётся. Либо она смеётся над всем, либо я смешнее, чем думал. Никто другой бы не рассмеялся. Может, ей просто хочется быть вежливой.
Краем глаза гляжу на автодром. Гермес с Лиамом взялись парой против Посейдона и Зевса, но заезд почти окончен.
Иногда хочется быть как они. Просто получать удовольствие и не выглядеть вечным чужаком. Чёрной овцой, которой лучше в одиночку, потому что она не умеет общаться. Хочется, чтобы тело расслабилось. Чтобы мозг перестал меня саботировать. Хочется… говорить с Хелл нормально.
— Спасибо, что остался, — нарушает тишину Хелл. На уголке её губ — капля майонеза. — И за картошку.
— Не за что.
— И снизу мир не такой уж плохой, да? — она толкает меня плечом шутливо.
Отвечаю тем же:
— Когда-нибудь я подниму тебя смотреть на него сверху — и тебе понравится, вот увидишь.
Сказал слишком серьёзно. В её взгляде исчезает лёгкость, и я мысленно крою себя на всех языках.
Момент рушат Лиам и Гермес. Оба запыхавшиеся, раскрасневшиеся.
— Где остальные? — спрашивает Гермес.
Зевс с Посейдоном идут позади. Я инстинктивно подаюсь вперёд, чтобы перекрыть Хелл линию зрения с моим братом. Не хочу, чтобы он снова украл у меня сцену.
— Наверное, Коэн и Малакай трахаются в одной из кабин, — бросаю как шутку.
Гермес хихикает и утаскивает из коробки одну картошину. Хелл сразу соображает и сдаёт остатки ему и Лиаму — те накидываются, как два стервятника, дерущиеся за последний ошмёток.
— Мы же сейчас валим отсюда, да? — Зевс кивает. — Тогда… просветите, что там с Саркофагом? — спрашиваю тише, чтобы Хелл не слышала.
Лиам выручает: садится рядом с ней и начинает рассказывать, как учился в автошколе и сколько машин успел разбить.
Гермес придвигается ко мне ближе и опирается плечом:
— Наш батя позвал нас в Грецию на «последний ужин»… перед лабиринтом. Что бы он ни задумал — ничего хорошего. И у нас всего шесть дней, чтобы подготовить Хейвен.