Если это был сон
— Что ты делаешь? — Доме с подозрением смотрит на меня. Когда папы нет рядом, мы всегда говорим друг с другом на пуэрториканском.
Как только я вновь обрёл контроль над своим телом, я пулей влетел в дом, чтобы он не увидел разорванную одежду. Быстро принял душ и обработал рану.
Теперь, со влажными волосами и полотенцем, повязанным на бёдрах, я лихорадочно роюсь в отцовских книгах.
— Ты же знаешь, что порнухи ты там не найдёшь? — Он делает паузу, будто раздумывая. — Хотя, если ты вдруг заинтересовался фантазиями о волосатых червях или гниющих зомби… С твоими замашками меня это бы не удивило. — Он поднимает руки. — Ладно, не хочу знать. Я ушёл.
Я сверлю его взглядом. Всё серьёзно. К счастью, с места у двери он не видит царапину на моём бедре.
— Яд гипорагны может вызывать галлюцинации, помимо паралича? — спрашиваю, продолжая листать страницы и проверять указатели.
Доме чешет подбородок.
— Зависит. — Я останавливаюсь и смотрю на него. — Насколько ты был пьян?
С досадой фыркаю, жестом показывая средний палец, и он смеётся.
— Насколько я знаю, нет, — отвечает уже без шуток. — Почему?
Потому что мне снилась она. И это был мой Фрэнк.
Потому что, когда я очнулся, я был один.
Потому что, возможно, я сам убил паука перед тем, как яд меня свалил, и всё остальное было лишь плодом моего воображения.
Потому что копьё было развёрнуто передо мной, но, возможно, это сделал я.
Потому что она посмотрела на меня, и я поклялся, что увидел оборотную сторону своей монеты.
Но это было её лицо. Поэтому я знаю, что это был сон.
— Ничего, — качаю головой.
Его короткое ммм говорит о том, что он мне не верит, но не станет копаться.
Я с громким стуком закрываю ещё одну энциклопедию. Половина этих книг написана на латыни, а другая — на гэльском. Папа — настоящий фрик. Причём крайне раздражающий.
— Мне нужно выпить.
***
Барменша периодически бросает на меня взгляд, пока я пью, полулёжа на стойке единственного бара в этой деревне. И я смотрю на неё в ответ, даже не пытаясь скрыться.
Невысокая, фигуристая, с рыжими кудрями. Она улыбается, трогает свои волосы, и с каждым разом проходит всё ближе, случайно касаясь меня… хотя, конечно, не пытается этого избежать.
Когда она наклоняется, чтобы поставить пустые бокалы на стойку, я оказываюсь за её спиной и аккуратно отбрасываю волосы с её шеи, касаясь плеча. Естественно, случайно.
— Если бы ты убрала их в пучок, тебе не пришлось бы их так часто поправлять, — шепчу ей на ухо.
Она оборачивается, вовсе не смущённая, и её грудь прижимается к моей. Опять же, случайно.
— Может, мне это нравится.
— Трогать волосы? — Я снова убираю их с её шеи, на этот раз касаясь её кожи, и понижаю голос, чтобы наклониться ещё ближе. — Или когда это делают другие?
Она улыбается. В приглушённом освещении бара — с узкими деревянными столами, танцплощадкой, несколькими бильярдами и дротиками — немного посетителей. Что неудивительно с этой ужасной музыкой.
Я достаю телефон.
— Подключи меня к колонке, а то эта фигня всех разгонит.
Она насмешливо смотрит на меня, заходя за стойку, чтобы подменить коллегу, ушедшего покурить.
— И что же ты включишь?
— Только лучшую латинскую музыку, крошка, — отвечаю на чистейшем испанском, добавляя своё неотразимое пуэрториканское произношение.
Показываю ей татуировку с флагом Пуэрто-Рико на внутренней стороне бицепса, не забывая продемонстрировать мышцы.
Она смеётся, оценивающе оглядывает меня с ног до головы, задерживаясь на моей светлой коже и голубых глазах — наследии шотландской ветви.
Эту фразу я слышу так часто, что предугадываю её ещё до того, как она её произнесёт:
— Ты не похож на латиноамериканца.
Раньше за такие слова я пускал в ход кулаки, но теперь научился реагировать проще. Отпиваю из стакана и подмигиваю ей.
— До тех пор, пока ты не увидишь, как я двигаю бёдрами.
Она снова смеётся своим высоким, слегка игривым смехом, который будто говорит: «Ты самый весёлый парень на свете, добро пожаловать в мою постель».
Протягивает руку за телефоном, и я разблокирую его. Подключившись, она включает бачату. Идеально. Это всегда хороший выбор, чтобы начать разогревать обстановку.
Когда она возвращает телефон, на экране вижу номер, ожидающий, чтобы я добавил его в контакты.
— Меня зовут Мариам, и тебе стоит зарезервировать для меня танец, — говорит она, подмигнув. — Но позже. Сейчас мне нужно разложить последний заказ, пока мой начальник не начал лаять. — Она закатывает глаза и исчезает за дверью склада.
Я улыбаюсь, отпиваю ещё глоток и размышляю, стоит ли пойти за ней или подождать.
И вдруг слышу, как открывается дверь. Даже не оглянувшись, я уже знаю, кто это. По напряжению в животе. По запаху черной вишни.
Входит прокурорша. На каблуках, с убранными волосами и в стильном фетровом пальто. Под ним — облегающая юбка-карандаш и полупрозрачная блузка поверх чёрного кружевного бюстгальтера. О, чёрт.
Она приветствует какую-то группу, на которую я не обращаю внимания, потому что уже направляюсь к ней. Она не отводит взгляда — пусть даже и с таким выражением, будто хочет меня убить, — а значит, я имею право это сделать. Я хватаю её за локоть, но она резко вырывается, отталкивает меня рукой в грудь и уводит подальше от своих друзей, чтобы столкнуться со мной лицом к лицу, мрачно нахмурившись.
Я отвечаю своей лучшей улыбкой.
— Ты только что вошла, и тут играет моя музыка. Похоже, теперь ты меня преследуешь. — Она ни на секунду не меняет выражение лица, и я снова улыбаюсь, раскинув руки. — Потанцуй со мной.
В конце концов, мы уже стоим посреди пустой танцплощадки. Я двигаюсь под мелодию, пуская в ход несколько эффектных движений исключительно для её удовольствия.
Она скрещивает руки на груди и поднимает бровь, глядя на меня с недоверием, которая словно говорит: «Ты шутишь?»
— Ну что? Не хочешь показать, что твои бёдра деревянные, как палка швабры, потому что ты всегда такая зажатая?
Я вырываю у неё снисходительную улыбку.
— Я не такая, как ты.
— Неотразимо сексуальная? — пробую без остановки качать бёдрами. — Не стоит сравнивать себя с элитой, но ты тоже ничего.
— Нет. — Её тон остаётся таким же серьёзным, как в её кабинете. — Я не из тех, кого можно уговорить сделать что-то словами «Слабо, что ли?».
Я подхожу ближе и, двигаясь рядом с ней, шепчу:
— А как же заставить тебя исполнить то, что я хочу?
— «Пожалуйста» вместо команд было бы хорошим началом.
Я тихо смеюсь, этот звук вибрирует в моей груди. Затем наклоняюсь ближе, искоса поглядывая на неё. Она высокая, так что мне едва нужно нагибаться — моим мышцам это только в радость.
— Значит, ты хочешь видеть меня на коленях? — шепчу, чуть касаясь её уха губами. — Это легко устроить.
— Только если отрезать тебе ноги.
Я смеюсь.
— С тобой невозможно быть романтичным.
Её руки чуть расслабляются, и я пользуюсь моментом, чтобы взять её за ладони и развернуть спиной к себе. Прижимаюсь грудью к её спине и начинаю двигаться под ритм бачаты, которая уже заканчивается. Её тело всё ещё напряжено, но она не сопротивляется.
Начинается Fiel — ремикс Висина, Джей Кортеца и Анууэля AA. Полностью пуэрториканский состав, отмечу с гордостью. Удерживая её прижатой к себе, я опускаю руки вдоль её боков и кладу их на её бёдра, чтобы направить их движения.
Прижимая лицо к её плечу, я вдыхаю запах её волос. Аромат черной вишни обволакивает меня, сладкий, но с горчинкой, как его обладательница. Её щёчка касается моей, и я на мгновение закрываю глаза, потрясённый внезапным приливом желания.
Чёрт, надеюсь, она тоже заводится, потому что я уже на пределе. Оставаясь плотно прижатым грудью, я чуть отстраняюсь ниже, чтобы избежать неловкости, — не самое время тереться вставшим членом о её спину. Она может счесть это поводом для ампутации.
— Nadie lo hace como tú lo sabe’ hacer. Ese cuerpito no e’ mío, pero yo le soy fiel… — напеваю ей в шею с хрипотцой, едва касаясь её кожи тёплым дыханием.
Она постепенно расслабляется. Её движения начинают совпадать с моими, и я почти уверен, что вижу на её лице слабую улыбку.
— Ну же, признай хотя бы, что я забавный.
Когда она поворачивается ко мне, наши лица оказываются совсем близко. Я не могу оторвать взгляд от её губ.
— Забавная заноза в заднице.
Я тихо смеюсь.
— Ты дерзкая, да?
— А разве тебе это не нравится?
— Да. — Я снова разворачиваю её, прижимаю спиной к себе и двигаюсь в ритм. На этот раз слегка теснее, чтобы она почувствовала, насколько я завожусь. Её глаза широко раскрываются, она тихо ахает, а я обвиваю её крепче.
— Признаться, да.
Её тело напрягается. Она замерла. Впрочем, про меня мы оба знаем, что напряжено и моё. Чтобы разрядить обстановку, я отпускаю её и начинаю выделывать преувеличенные движения, паясничая под музыку.
— ¿Cómo se siente? ¿Cómo se siente? — напеваю, затем снова беру её за руки. — Мне ничего не нужно, только прикосновение. Ты ведь знаешь меня.
Гашу желание поцеловать её в губы лёгким поцелуем в шею. Закрываю глаза, и в конце поцелуя у меня невольно получается нежный укус.
Когда открываю их снова, её выражение сложно расшифровать. Удивление? Нерешительность? Сомнение? Думаю, она… насторожена.
Ну, логично. Представляю, каково это — быть пижонкой, которая не каждый день трётся о парня, покрытого татуировками с ног до головы.
Я улыбаюсь.
— Что такое? Не понимаешь испанский? — Я делаю движение рукой, будто указывая на музыку.
— Вообще-то, понимаю, — отвечает она с достоинством. «Ха! А говорила, что не из тех, кто ведётся.» После чего морщится, как обиженный ребёнок: — И уверяю тебя, это им не является.
Ну да, с её академически правильным испанским из элитной школы ей явно не понять ни черта. Я смеюсь.
— Детка, позволь мне объяснить: это настоящий испанский, с пуэрториканским акцентом, — я снова склоняюсь к ней, потому что расстояние кажется лишним, а предлоги, чтобы её коснуться, множатся в моей голове тысячами. — Вторая самая сексуальная вещь, которую ты услышишь в своей жизни.
— А первая?
Я улыбаюсь краем губ, мои глаза горят голодным блеском. Кусаю свои губы, прежде чем приблизиться к её уху, легко очерчивая его губами.
— Твои стоны, из-за меня.
Знаю, я в этом мастер. У меня всегда готов идеальный ответ. Можно аплодировать.
Она делает шаг назад и оценивающе смотрит на меня.
— Это угроза, охотник?
— Это обещание, кролик.
Её взгляд пронизывает меня, будто она пытается разгадать мои настоящие намерения. Давайте будем честны: я мужчина, она чертовски горячая, я потерся об неё пахом, и по мне точно не скажешь, что я тот, кто носит кольцо в кармане. Думаю, всё и так очевидно. Единственный вопрос — свободна ли у неё квартира или придётся искать отель.
Музыка сменяется, но я не замечаю этого, потому что её глаза продолжают удерживать мои. Серьёзные, задумчивые, словно ищущие истину где-то за пределами. Я вспоминаю эти же глаза под луной, окружённые тенями, и на мгновение сам застываю.
Царапина на бедре начинает саднить.
«Это была ты?»
Но это невозможно. Мы бы знали, если бы в этой зоне появились новые охотники. Она пижонка с элегантным кабинетом, а не воин. Она готовилась к вечеру с друзьями, а не убивала монстров во тьме.
Потому что это было бы слишком идеально.
Именно поэтому я уверен, что убил гипорагну сам, а её просто вообразил. Из-за яда. И своих последних фантазий.
Смотрю на своё предплечье. Если я убил её, почему у меня нет новой татуировки шипа? Если бы не мама, я бы сразу попросил Доме добавить его, как только вернулся.
Вопросов слишком много, поэтому я просто беру её за руку. На этот раз осторожно, почти застенчиво, и возвращаю нас к танцу под мягкий, медленный ритм Cultura Profética с их Ilegal:
Иметь такие глаза как у тебя, должно быть незаконно.
Мы двигаемся синхронно, почти не задумываясь.
Тем более, если, глядя на меня, ты вдохновляешь на грех.
Мы почти не обращаем внимания на свои тела, сосредоточившись на том, чтобы читать друг друга глазами, словно ведём молчаливую борьбу.
Ты вооружилась так идеально, чтобы заставить меня страдать.
Я хочу спросить её, снилась ли она мне. Если я вообразил её в тенях и серебре.
«Это была ты? Ты была там?»
Я хочу спросить, она ли та девушка, которая могла бы меня убить.
Потому что, если да, думаю, я готов ей позволить.