Маффины для щекотки
— Гляди, кто пожаловал, — улыбается милая блондинка, присаживаясь к Постре, когда мы на следующее утро подходим к дверям солидного здания.
К счастью, она снова курит снаружи, и моя малышка радостно тявкает, весело трусит к ней, когда та хлопает себя по бёдрам, приглашая подойти.
— Хочешь? — я протягиваю ей бумажный пакет с ещё горячими черничными маффинами, и женщина охотно берёт один. — Я пришёл…
Киваю в сторону входа, но она машет рукой, словно мне не нужно ничего объяснять.
— Да-да, — усмехается она.
Теперь я показываю на Постре.
— Ты не против…?
Она снова опережает меня жестом.
— Иди, — и улыбается чуть лукаво. Затем качает головой. — Эта девочка слишком одинока. Ей нужен хороший парень.
— Я не…
Я хочу сказать, что дело вовсе не в этом. И что я бы точно не называл её «девочкой» с этим материнским тоном. Эта «девочка», извините, может показать зубы — ого-го, какие.
И где она во мне разглядела «хорошего парня»? В татуировках, что покрывают меня от ушей до пяток, или в серебряных кольцах?
В общем, её способность читать людей хуже, чем у вампира под полуденным солнцем. Но она снова поднимает руку, чтобы меня оборвать, и кивает:
— Да-да.
Я решаю воспользоваться её благосклонностью и вхожу без лишних промедлений.
Охранник хмурится, уже устав от меня, когда я кладу свои вещи на ленту сканера, и мои серьги с кольцами снова вызывают писк рамки металлоискателя. Вздыхая, он, как и раньше, вынужден подняться и проверить меня ручным детектором, чтобы убедиться, что у меня нет ничего запрещённого.
Хотя, конечно, ничего не пищащего: оружие я оставил в машине, а деревянный кол их аппараты всё равно не находят.
Забираю пакет с маффинами и направляюсь в её кабинет.
Дьяволица закатывает глаза и раздражённо вздыхает, едва завидев меня. Сегодня у неё явно плохое настроение. Не осуждаю.
— Слушай, искатель: если ты начнешь угрожать, я тебя вышвырну. Некоторые из нас воспринимают свою работу всерьёз. Так что, если ты не против…
— Да-да, — я поднимаю руки. В одной кофе, в другой выпечка. — Я пришёл с миром.
Её знаменитая изогнутая бровь поднимается в подозрении. Я кладу свои «дары» на стол.
— Принёс тебе ванильный кофе с пенкой и свежие черничные маффины. — Я знаю, женщины любят такое.
Отхожу на пару шагов, всё ещё держа руки поднятыми, ожидая её реакции.
Она смотрит сначала на маффины, потом на меня. Ничего не говорит.
— Ты была права. — Эти слова даются мне сложнее, чем выдрать из своих кишок клык оборотня. — Я… пришёл извиниться. — Неловко прочищаю горло и опускаю взгляд на носки своих ботинок. — За… ну, ты понимаешь… за то, что обвинил тебя.
И за то, что вёл себя, как придурок. Хотя это я не говорю.
Ещё я пришёл, потому что хотел бы, чтобы вчерашний вечер закончился иначе. Возможно, я пытаюсь сделать так, чтобы в следующий раз всё было иначе. Но этого я тоже не говорю.
— И ты принёс… еду. Чтобы извиниться.
— Да, — моргаю, пытаясь понять, почему в её голосе звучит укор к такой очевидной демонстрации раскаяния. Еда — это всегда хорошо. Как настоящий Телец, я обожаю земные радости, и в моём личном рейтинге вещей, ради которых стоит жить, она занимает второе место сразу после секса. — Ты же просила кофе, помнишь? — пытаюсь найти её поддержку с улыбкой. — Поэтому я подумал, что это будет забавно…
— Еда, — повторяет она. Теперь обе её поднятые брови говорят мне, что я идиот.
Я смотрю то на неё, то на маффины. И тут до меня доходит.
— Чёрт… — хлопаю себя по лбу. Да, я идиот. — Ты ведь не ешь маффины, да?
— Нет.
— И кофе тоже не пьёшь, — пытаюсь перевести всё в шутку, чтобы скрыть свой полный провал.
— Знаешь? — Она снимает свои очки в стиле «секретарша». — Я вот не могу понять: ты издеваешься или…
— Нет, — делаю шаг вперёд. — Я действительно такой идиот. — Тяжело вздыхаю. — На все сто процентов.
Потому что, конечно, в её рационе нет ни углеводов, ни кофеина. Это я ещё Мариам говорил, что стоит взять с неё пример. Хотя, честно, меню получилось бы весьма ограниченным.
— Но клянусь, ванильный кофе очень вкусный!
— Придётся поверить тебе на слово. — Её серьёзное лицо ставит жирный ноль моим попыткам выкрутиться.
Чешу затылок.
— Вот же дерьмо, — бормочу себе под нос. Потом улыбаюсь ей. — Извиняться — явно не моя сильная сторона, да?
— Нет.
Ну, хоть чуть заметная улыбка мелькнула.
— Ладно, в общем, я извиняюсь. Я немного придурок. И я бы очень хотел, чтобы прошлой ночью всё закончилось иначе. Думаю, поэтому я и пришёл, хотя заранее понимал, что выставлю себя дураком. Всё из-за недотанцованной бачаты. Чёртова музыка и кровь борикуа. Будь я горцем, как отец, такое бы не случилось. Только рубил бы деревья тупым топором да дрался с медведями голыми руками в метель, не поведя и бровью.
Она закатывает глаза, явно призывая к терпению, и с видимым презрением отбрасывает мою откровенность как ненужную.
— Не нужно мне ничего объяснять, искатель.
— Правда? — снова чешу затылок.
—Вот как оно есть. Нас тянет друг к другу, и мы оба этим пользуемся, пока обстоятельства не заставят нас попытаться убить друг друга. — Она пожимает плечами. — Всё просто. Ты предан своим, а я — себе. Перемирие не означает конца войны. И уж точно не обязывает нас ладить друг с другом.
— Ого, впечатляет.
Я, кажется, уставился на неё с чрезмерно удивлённым выражением. Потому что, ну… Ого. Наконец-то женщина, которая понимает суть происходящего, не требуя от меня быть её «принцем на белом коне», которого она почему-то решила во мне разглядеть после магического «заклинания» совместной ночи. Лягушка всегда остаётся лягушкой. Покупайте, зная, что берёте. А она — знает.
— Великолепно. — Я улыбаюсь. — Правда. — Мне даже как-то спокойно на душе стало. — Рад, что мы на одной волне.
Чёрт, я настолько счастлив и расслаблен, что мне хочется её поцеловать, но это явно не входит в наши договорённости.
— Да. — Она надевает очки и снова погружается в экран ноутбука, набирая что-то на клавиатуре. — Осознание, что ты полный придурок, делает это чертовски простым.
Ну всё, желание её поцеловать тут же испаряется.
— Прекрасно, спасибо.
— Не за что. — Она одаривает меня слащавой улыбкой.
— Ладно, тогда я выпью твой потрясающий ванильный кофе. — Я беру её стакан и демонстративно отпиваю, не отводя глаз. — Ммм, с пенкой и корицей.
Я обжигаю язык, но героически делаю вид, что мне всё нипочём, и, несмотря на жгучую боль, продолжаю глотать, не сводя с неё взгляда. Пусть завидует, кровопийца.
Закончив, я шумно выдыхаю и стираю остатки кофе с губ тыльной стороной ладони.
— Вот это да.
Она закатывает глаза и поднимается, чтобы убрать на полку папку, которую только что закрыла.
— Доволен своей потрясающей демонстрацией превосходства? — язвительно спрашивает она, проходя мимо.
— Очень.
Она ставит папку на место и, облокотившись на шкаф, смотрит на меня с выражением лица, которое…
— Ты в курсе, что у тебя в арсенале целый набор многозначительных взглядов и поднятых бровей, чтобы оскорблять меня, даже не говоря ни слова?
— О, я ещё и вот это могу.
И да, господа, она показывает мне средний палец.
Я ошарашенно смеюсь. Да неужели?
— Ты только что показала мне палец? — В моём списке самых сюрреалистичных вещей… Грубая вампирша в шесть утра занимает первое место.
— Ах! — Она притворно ахает. — Да ты что! Даже не заметила.
Нет, ну она ещё и издевается.
Я угрожающе приближаюсь к ней.
— Ты понимаешь, что это неприемлемо, да? Мисс «работаю в шикарном офисе и выгляжу пай-девочкой, хотя ничего хорошего в тебе нет». — Я продолжаю сокращать расстояние, пока не оказываюсь вплотную, упираясь руками в шкаф по обе стороны от её тела, заключая её в ловушку. Наклоняюсь, чтобы заглянуть ей в глаза. — Знаешь, таких, как ты, я ем на завтрак, дьяволица.
— Ух ты, да, я видела. Вся дрожу от страха. — Она смотрит мне в глаза, высоко поднимая подбородок. — Ой, ой, опять.
И снова показывает мне два средних пальца. Прямо перед носом.
— Ну всё, ты доигралась. — Я хватаю её за талию и перекидываю через плечо. — Сжечь ведьму. На огромном костре, с осиновыми кольями и палисандром.
— Пусти меня, придурок. — Она пинается и стучит кулаками по моей спине. Но я-то знаю, что она может гораздо больше. Гораздо. — В любой момент может войти кто-то важный.
Ага, так вот почему она не показывает мне свою кунг-фу-ловкость. Мы же в её элегантном офисе, она в своём приличном костюмчике, и, конечно, ей важно сохранять лицо.
— А что, я не важный? — Я делаю вид, что обижаюсь, пока несу её к двери. — Тогда, может, стоит запереть?
Я запираю дверь, одной рукой поворачивая ключ, а второй всё ещё держу её плотно прижатой к своему плечу.
— Надо было раньше об этом подумать, — упрекает она.
— Почему? — Я позволяю ей соскользнуть обратно на пол, но не убираю руки с её талии, чтобы не сбежала. — Ну? Что ты собиралась сделать со мной, дьяволица?
Я немного сжимаю её талию и вижу, как она вздрагивает. Моя улыбка ехидно кривится, когда я догадываюсь о чём-то неожиданном.
— Ты что дьяволица, боишься щекотки?
— Нет.
Но она делает шаг назад и поджимает губы. И вот тут я узнаю три вещи:
Она лжёт.
Она плохо это делает.
И…
— Ты боишься щекотки, — злорадно утверждаю я, и она снова отступает. Всё сходится: у неё ведь чувствительность по всему телу.
— Нет.
Она прижата к двери, а значит, у неё не так уж много вариантов для побега. Я нападаю, безжалостно атакуя, и она извивается, издавая полузадушенные смешки. От трения наших тел и её дразнящего аромата мой мозг, лишённый совести, активируется.
— Может, стоит пересмотреть твоё мнение обо мне как об идиоте, — предлагаю я, не прекращая своих атак.
Она резко прекращает сопротивляться и поднимает голову, глядя на меня широко распахнутыми глазами. В этот момент я осознаю, насколько близко наши тела, и что она тоже кое-что замечает.
Она хихикает, едва заметно вращая бёдрами, подчёркивая моё… состояние. Её взгляд становится вызывающим.
— Боюсь, у тебя только одно достоинство.
— Да? Ну так вот, сегодня я его с тобой не разделю, — я отстраняюсь, пытаясь сохранить лицо. Её смех нарастает.
Она с угрозой во взгляде тянет меня обратно за футболку.
— Ты уверен?