Мир с тобой
— Смотрите-ка, кто у нас тут прошлую ночь провёл не впустую, а? — Доме вновь принимает боевую стойку после серии быстрых ударов в тренировочном зале. За окнами медленно сгущаются сумерки. — Всё, ребёнок доволен.
Я ухмыляюсь и самодовольно расправляю плечи.
— Даже не ночь, а сегодняшнее утро.
Доме закатывает глаза.
— Надеюсь, не с собакой. — Говорит это с усмешкой, потому что официальная версия гласит, что сегодня я всего лишь заезжал в приют для животных. Боюсь, узнай он правду, ему бы и впрямь больше понравился вариант с собакой. — Ладно, лучше не рассказывай.
И тут же бросается в атаку.
— Дети. — Нас перебивает мать, кивком головы указывая на лестницу. — В гостиную. Живо.
Наш штаб.
Отец разложил на столе одну из своих игрушек для измерения тёмной энергии.
— На кладбище зафиксирована паранормальная активность.
Мы с братом переглядываемся и ухмыляемся. Наконец-то начинается веселье.
***
Видели когда-нибудь, как лозоходцы ищут воду с помощью металлических прутьев? Мой отец делает то же самое, только не с водой, а с нежитью. Он читает молитву на латыни, прищуривает глаза и позволяет двум тонким проволокам вести свою длинную фигуру, похожую на шотландского горца, сквозь кладбищенские аллеи.
Мы следуем за ним. Всё-таки мы дружная семья: если кто-то из нас вдруг впадает в транс, остальные поддерживают его, а не смеются.
Мы углубляемся в самую старую часть кладбища. Не туда, где возвышаются богатые фамильные склепы, охраняемые каменными ангелами с мечами, а в дальний угол, где безымянные кресты, искорёженные временем, тонут в чёрной земле.
Я мельком бросаю взгляд в сторону «элитного района» — туда, где просторные мраморные усыпальницы, в которых, наверное, хватило бы места для целого шкафа с дорогим кружевным бельём, и на мгновение задумываюсь…
— Вон там.
Отец останавливается на почтительном расстоянии от цели. Ночь медленно поглощает последние отблески заката, и мы, готовые к бою, выстраиваемся в полукруг.
Наши взгляды устремлены на скромную каменную плиту, едва доходящую до метра в длину.
«Вероника Шэллоу
Pax tecum»
Вот и всё. Ни дат, ни фамилий. Только венок из свежих маргариток, аккуратно уложенный у подножия.
— Это сюда точно ветром не занесло, — Доме показывает на цветы дулом винтовки.
— Pax tecum… — тихо произносит отец.
«Мир с тобой». Это пожелание. Пусть мир найдёт тебя. Это мольба. Мы говорим так о тех охотниках, которым не повезло умереть, став одним из них.
Такое случается. Это самая горькая смерть для нас. Смерть, с которой должны разбираться родные и друзья.
Укус оборотня под полной луной, заражение вирусом зомби, превращение в вампира… А потом — серебряное оружие твоего брата, матери, жены. Без славы. Без почестей. Без знаков Альянса, потому что ты уже не один из нас.
Но даже тогда остаётся последняя надежда — pax tecum. Пусть твой дух останется чист. Пусть, если хоть что-то от него осталось, свет найдёт его. Пусть покой поцелует его. Пусть он обретёт свой вечный отдых.
Однако если тот, кто лежит под этой плитой, при жизни был Охотником, можно не сомневаться — тот, кто выбил на могиле эту фразу, убедился, что он мёртв. И мёртв наверняка.
А по отцовским прутьям выходит, что это не так.
Постре стоит настороженно, ее уши подняты. Наши чёрные ботинки тяжело вдавливают землю. Металл оружия холодно отсвечивает в лунном свете. Мы готовы ко всему.
Вдруг нас ошеломляет резкий крик.
Ворон садится на кованую решётку. Он каркает ещё раз, распушая перья, будто гордо демонстрируя нам своё белое брюшко. За ним приземляется ещё один.
Мы переводим взгляд обратно на могилу…
И она уже здесь.
— Диабла, — шепчет мать.
Мы тут же принимаем боевую стойку. В моём случае… несколько более напряжённую, чем обычно, будто мне засадили хороший такой кол в задницу. Потому что, если честно, хрен его знает, что теперь делать с вампиршей, которую я оттрахал с утра, а она, возможно, пришла вырезать мою семью. Вампиршей, у которой во рту клыки, но она боится щекотки.
Она улыбается нам без особого энтузиазма.
— Здесь вам сегодня ловить нечего, охотники.
— А по мне, так прямо жирная добыча на блюде. — Мама взводит пистолет и нацеливает его на неё.
Отец встаёт рядом с женой, готовый к атаке, готовый защитить её. Я активирую оружие, и два серебряные лезвия моей халады раздвигаются.
Потому что, если уж выбирать сторону, я свою выбрал.
Она недовольно выдыхает, не сводя глаз с мамы.
— Мне это уже порядком надоело.
Мама стреляет.
Но та делает свой фирменный фокус: исчезает и появляется вновь всего через секунду, ловко уворачиваясь от пули. Вытаскивает пистолет, который украла у нас ранее, и направляет его на маму.
— Хочешь сыграть в «кто быстрее истечёт кровью»? — Похоже, у неё заканчивается терпение. — Стреляй ещё раз, и проверим.
Мы отступаем. Мы знаем, как уворачиваться от укусов, как блокировать удары когтей и наносить ответные, но мы не умеем останавливать пули. Даже наши защитные амулеты тут бесполезны, потому что твари ночи не используют оружие. Это наша территория, и по выражению лица мамы ясно, что её жутко бесит, когда в её дело лезут чужаки.
И всё же она готова принять вызов, вновь заряжая пистолет.
Внезапно земля сотрясается, и по кладбищу разносится загробный стон, от которого волосы встают дыбом. Постре начинает яростно лаять. Мама переводит ствол вниз — земля ходит ходуном у нас под ногами.
— Не стрелять! — приказывает дьяволица.
Рядом с надгробием расползается трещина. Песок оседает внутрь.
Мой брат поливает землю очередью из автомата. Пока вампирша не вырывает его у него из рук и не валит его на землю ударом ноги.
— Я сказала, не стрелять. — Она обнажает клыки и глухо рычит. Её пальцы превращаются в загнутые когти, зловеще сверкающие в лунном свете.
Доме отползает от неё, к зияющему разлому в земле, где из мрака показывается гниющая рука, сопровождаемая жалобным стоном.
Мне показалось, или это было «мама»? Словно сама земля стонет, моля о приюте.
Пальцы впиваются в штанину брата, и вслед за ними на поверхность выныривает омертвелое лицо. Теперь я слышу это отчётливо, несмотря на его искаженный, скулящий голос:
— Мама?..
Доме орёт и бьёт его ногой в лицо. С отвратительным хрустом позвоночник выворачивается, и голова мертвеца откидывается назад, болтаясь на разорванных сухожилиях.
Тишина.
Раз. Два. Три.
А затем тварь взвывает и бросается на брата, щёлкая челюстью, всё ещё свисающей назад, вместе с кусками кожи, кишащей червями и гнилыми костями. Оно маленькое, но наполнено яростью и двигается слишком быстро. В завязавшейся схватке, в которую первой кидается Постре, оно дёргает головой, встаёт на место и вонзается зубами в плечо Доме, в то время как моя собака мёртвой хваткой тянет его за сгнившую ногу.
Я бросаюсь на помощь, отвешиваю мертвецу мощный удар ногой в бок и встаю между ним и братом, давая тому время подняться. Постре сплёвывает отгрызанный обломок берцовой кости и занимает позицию рядом со мной, готовая к следующему броску.
Но лучшая защита — это нападение. Я вскидываю оружие, готовясь покончить с этим полумёртвым ублюдком…
…и дьяволица преграждает мне путь.
Её руки цепко хватают центральную рукоять моей халады. Я едва успеваю встретиться с ней взглядом, прежде чем она врезает мне коленом в рёбра, и я складываюсь пополам от боли. Второй удар — в лицо. Хруст. Что ж, прощай, мой красивый нос. Пока я пытаюсь сфокусироваться, она уже ловко выхватывает у меня оружие.
Отступает на шаг, крутя в руках лезвия, вычерчивая в воздухе смертельный круг, заставляя мою семью попятиться.
— Назад. — Она угрожающе указывает на нас одним из острых кончиков.
Тем временем вторая тварь проскакивает мимо неё, на четвереньках, хотя её тело всё ещё сохраняет человеческий облик.
— Вероника, — твёрдо произносит вампирша. — Вероника.
Мертвая фигура замирает, наклонив голову набок в странном замешательстве.
— Рони, — теперь её голос становится мягче. Она опускается на корточки и тихо добавляет: — Рони, это я.
Существо оборачивается к ней.
— Мама? — всхлипывает оно. — Мне приснился кошмар.
И, выдохнув эти последние слова, снова срывается. Кричит в небо, царапает землю.
— Мама!
Когда его лицо снова опускается вниз, в единственном глазу, оставшемся в глазнице, читается безумие и жажда насилия. Взгляд впивается в нас.
— Рони. — Дьяволица зовёт её по имени. Прячет оружие и медленно приближается. — Рони, красавица.
Ну, вообще… красавица — это, конечно, громко сказано.
У неё четыре жалких седых волосины, торчащие на черепе, сквозь клочья кожи проглядывает желтоватая кость. И это я ещё молчу про то, во что превратилось её лицо — натуральный пейзаж из гнили и разложения. Хотя, если честно, мне сейчас не до рассматривания, я больше занят тем, чтобы зажать разбитый нос и хоть как-то остановить кровь. Может, у нежити нынче свои стандарты красоты — вполне возможно, что торчащая челюсть и полусгнившая скула считаются пиком элегантности. Но, чёрт, по-моему, это всё же перебор.
И спасибо за сломанную носовую перегородку, ага.
Потому что вот этому вот существу она говорит «красавица», а меня можно и в жопу послать. Видимо, не так уж она и довольна моими услугами, как мне казалось.
Её, похоже, не особо беспокоит вонь разложения, что исходит от твари, хотя даже с разбитым носом я ощущаю её вполне отчётливо. Она подходит ближе и нежно касается костлявой головы и прогнившей щеки.
— Рони…
Единственный глаз моргает, задерживается на ней.
— Мисс Миллер?
Она кивает, и труп судорожно цепляется за её запястье с выражением детской беспомощности.
— Где мама? Мне приснился ужасный сон.
Когда её дыхание становится ровнее и жесты приобретают человеческие черты, мы понимаем, что перед нами… девочка. Вернее, то, что когда-то ею было. На ней рваное коричневое платье, ноги босые.
— Тише, всё прошло. — Дьяволица прижимает её к груди. — Твоя мама ушла стирать бельё. Скоро вернётся, не волнуйся.
— К реке? — Она снимает с себя червяка, только что показавшегося из её руки, и лениво его пережёвывает.
Дьяволица кивает.
— Хочешь подождать её, играя? Смотри, что я тебе принесла.
Она протягивает ей куклу, и девочка с радостью хватает её.
— Какая красивая! Я отведу её собирать цветы! — И исчезает в глубине кладбища.
Мама делает шаг, будто собираясь пойти за ней, но дьяволица загораживает ей дорогу, обнажая клыки и рыча. Их взгляды сталкиваются.
— Гуль, — замечает отец, изучая удаляющуюся фигуру. — Беспокойный дух.
Дьяволица кивает.
— Когда ей было шесть, её изнасиловали и оставили умирать в канаве. Ни прощания, ни могилы.
— И теперь она возвращается, чтобы мстить за тех, кто умер, как и она, — завершает отец.
Она снова кивает и бегло смотрит на него.
— Она спала долгое время. Но убийство Бет и волков на кладбище разбудило её.
— И мы усыпим её навсегда. — Мама сдвигает с плеча винтовку, но дьяволица хватает её за руку.
— Не трогай меня, диабла, — шипит мать, с отвращением отдёргивая руку и сплёвывая в сторону.
— Она неопасна, — спокойно отвечает та.
— Не похоже, что гули бывают неопасными.
— Да и видели мы другое, — вставляет Доме, массируя плечо, где у него разодраны защитные пластины.
Дьяволица пожимает плечами с равнодушием:
— Я же сказала вам не атаковать. — Потом становится серьёзнее, её взгляд пронизывает нас одного за другим. — Ей было шесть. Она умерла страшной смертью. Я не позволю вам убить её снова.
Её глаза задерживаются на отце.
— Я сама её успокою. Проблем не будет.
Отец едва заметно кивает. Дьяволица склоняет голову в знак признательности. Между ними словно заключён молчаливый договор.
— Это ты поставила ей надгробие? — спрашивает он.
Ну да, конечно. Любопытство не даёт ему покоя. Я всегда подозревал, что, если перед ним явится сам король ада, первым делом он не схватится за оружие, а достанет блокнот и засыплет его вопросами. Теперь я в этом уверен. И очень старается сдержаться, чтобы не расспросить её напрямую о том, как её можно убить и почему на неё не действует солнце.
Она кивает.
— Ей нужен был уголок, где она могла бы спать.
«И где, возможно, её настигнет покой», — думаю я, ведь именно эти слова высечены на её надгробии.
Тишина.
— Вы сами видели, какой сильной она может быть. Ищите добычу по своим силам, охотники. — Она уходит вслед за гулем, но перед этим, на последней секунде, оглядывается и бросает нам через плечо:
— Если кто-то её тронет, ответит передо мной. Второго предупреждения не будет.