Одиночество во взгляде
— Можно узнать, что это сейчас было? — Мама бьет отца кулаком в грудь, когда мы остаемся одни.
Он тяжело вздыхает и перехватывает ее руку, прижимая к своему сердцу.
— Ты же сама видела: это всего лишь ребенок…
— Это гуль, — резко обрывает она. — А мы не благотворительная организация, а охотники.
— Мы семья, — твердо отвечает отец. — И пока я не знаю, как ее убить.
Он кивает в сторону вампирши, которая склонилась над разлагающимся ребенком, разглядывая то, что та показывает ей своими полуистлевшими пальцами.
— Если цена за то, чтобы она не тронула моих близких, пока мы не будем готовы, — это позволить гниющему ребенку играть на кладбище, я готов ее заплатить.
Звучит уверенно и решительно, но между строк читается страх и бессилие. Отец, привыкший знать все, вдруг столкнулся с вопросом, на который у него нет ответа: как защитить свою семью.
— Не знаю почему, но она дает нам время. Если не злить ее, мы сможем этим воспользоваться. Когда придет момент.
В этих последних словах звучит обещание: он ей принесет голову вампирши, но сперва придется запастись терпением.
— Мы могли бы запереть ее и вбивать в грудь по осиновому колу каждый день. — Мамины глаза сверкают жаждой убийства, пока она смотрит на спину вампирши.
— О да, гениальная идея — держать у себя дома разъяренную вампиршу, которая умеет обходить наши защитные системы.
На данный момент они придерживаются теории, что, возможно, у нее есть способность манипулировать электрической сетью в хранилище. Я не собираюсь их в этом разубеждать.
Мама раздраженно фыркает, но возразить нечего.
— Оставь, Изабель, пожалуйста. — Отец притягивает ее к себе. — Ради детей.
Эй, мне, конечно, приятно, что они думают о моей потенциальной смерти, но давайте без этого «дети, дети», ладно?
Мама сжимает кулаки, стиснув зубы, но все же кивает. Отец целует ее в макушку.
— Спасибо.
— Но мы будем следить. — Она скрещивает руки на груди. — Если хоть одна из них доставит нам проблемы — я их прикончу.
Отец смеется. Думаю, он до сих пор влюблен в ее упрямство.
— Меня это устраивает.
Так что остаток ночи мы проводим в дозоре, держа их в поле зрения — мама еще и на прицеле винтовки. Но обе ведут себя абсолютно спокойно. Самая скучная охота в истории.
Ну хоть бы одна потусторонняя мразь попыталась меня убить или откусить что-нибудь жизненно важное!
Может, это и есть их коварный план — довести нас до самоубийства от скуки?
Отец обследует могилу, из которой выбралась гуль, и обнаруживает там гнездо червей. Доме тут же берется за лопату.
Прекрасно. Теперь работа охотников — это давить личинок и караулить гниющий детский труп, который увлеченно охотится на улиток. Альянс бы над нами просто ржал.
***
На вторую ночь веселее не становится. Пока отец с матерью дежурят на кладбище, мы с Доме отдыхаем. Ничего нового.
На третью — меняемся местами.
После нескольких часов скуки, во время которой самое захватывающее событие — это как гуль-девочка загрызает крысу за два укуса, мне уже не осталось мелодий, которые можно напевать, а Доме… Доме грызет провод.
Не в прямом смысле, хотя в его случае это вполне возможно. Просто у нас так говорят, когда кто-то умирает от скуки.
Наконец, он сдается, усаживается на надгробие, достает ноутбук и начинает делать свои компьютерные дела. Похоже, прямо сейчас он взламывает медицинские базы данных в поисках записей о странных ранах и болезнях.
Я устаю в тридцать пятый раз бросать гнилую палку Постре и решаю размять ноги. Мы с собакой бродим среди могил в тишине, ощущая на губах влажный холод ночного воздуха. Мне всегда нравилась ночь. Ее покой. Ощущение одиночества и отрешенности. Этот застывший момент времени, в котором, кажется, существуешь только ты.
Временами поглядывая в угол кладбища, где вампирша играет с гулем, я тихо пробираюсь к усыпальницам, проверяя двери и решетки в поисках малейшего следа недавнего присутствия.
Ничего.
Разочарованный, но не теряющий надежды, я отступаю… пока что.
На обратном пути мой взгляд цепляется за нечто странное. Среди теней выделяется пятно белого цвета.
Я подхожу ближе.
Хризантема. Ее лепестки, словно сотканные из лунного света, кажутся почти сияющими в темноте.
Я поднимаю цветок. Он свежий.
Возвращаю его на место и замечаю имя на надгробии:
Миллер.
В голове что-то щелкает.
Позолоченная табличка на двери элегантного кабинета.
«Мисс Миллер?» — вопрос, только что пробудившейся гуля.
Я снова смотрю на надпись:
Анжела Миллер
1935–1970
Пусть твой свет ведет нас во тьме.
Проверяю плиту. Бетон крепкий. Ее невозможно сдвинуть. Никаких трещин, никаких следов копания вокруг.
Мы с Постре делаем еще один круг, внимательно осматривая надгробия. Других Миллеров нет. Что странно. Обычно семьи хоронят вместе.
Возвращаемся, прежде чем Доме успеет запаниковать, хотя, учитывая, что он зарыт в свой ноутбук, вряд ли бы заметил мое отсутствие.
Наша вампирша и гуль нарисовали на земле классики и теперь весело прыгают, переговариваясь и смеясь.
Постре носится вокруг, радостно лает, заглядывает мне в глаза, прося разрешения присоединиться к игре.
Я наклоняюсь, чтобы погладить её, и качаю головой.
— Нет, девочка. Они не… подруги.
Бросаю взгляд через плечо, и наши глаза встречаются — мои и дьяволицы. Мы смотрим друг на друга несколько секунд.
«Анжела Миллер?»
Потом отвожу взгляд.
Снова качаю головой и выпрямляюсь.
— Не подруги.
Мы возвращаемся к Доме, который продолжает стучать по клавиатуре. Ну, я же говорил: ни капли беспокойства за своего младшего братишку, который, к слову, выше него на добрых два пальца — важная информация.
Постре устраивается клубочком на надгробии, а я ложусь рядом, кладя голову ей на бок. Полудремлю, наблюдая за мерцающими в вышине звёздами, как вдруг меня подбрасывает от возгласа брата:
— Пердеж ликантропа!
— Чего?! — Резко подскакиваю и хватаюсь за оружие.
— У меня зарядка садится.
— Ты серьёзно? — Я сверлю его взглядом, пытаясь унять сердцебиение.
— Да, блин. — Он выглядит раздражённым.
Я закатываю глаза.
— А ну, дуй домой.
— Чего?
— Да. — Киваю в сторону. — Они за всю ночь ни черта не сделали, да и рассвет уже скоро. Постре и я разберёмся. — Похлопываю по боку своей девочки.
— Ты уверен?
Киваю.
— Вали заниматься своими техно-задротскими делами. Мы тут особо не загружены.
— Супер. — Он не теряет ни секунды, сразу собирает вещи и поднимается на ноги. — Спасибо, компай. Если что… — Он дотрагивается до пейджера, и я понимающе киваю. — Заберу мотоцикл, так что, если понадоблюсь — буду на месте в мгновение ока.
— Давай. — Я лениво машу ему рукой.
Дьяволица слышит, как он уходит, и поднимает на меня взгляд. Мы снова смотрим друг на друга. Девочка вновь отвлекает её.
Я наблюдаю за ними, пока они играют, и наши взгляды время от времени пересекаются. Она делает так каждую ночь, когда просыпается? Развлекает её, чтобы та не натворила бед? Сколько лет она уже бродит среди могил?
Ни луна, ни молчание мне не отвечают. Но я знаю, что ночь отходит, потому что гуль возвращается в своё логово.
— Эй, дьяволица.
Я догоняю её на машине, пока она уходит одна в лес, что окружает кладбище. Величественная фигура в черно-серебряном, как в моём сне.
Я опускаю стекло, и она ждёт, пока я поравняюсь с ней.
Вспоминаю слова той добродушной блондинки: «Эта девочка слишком одинока».
И, освещённая лунным светом, среди деревьев, я вижу её — уставшую, ожесточённую и, да, одинокую. Это одиночество древнее, оно отпечатывается во взгляде и закаляет душу. Если она вообще её имеет.
Это поэтому она трахается с таким ублюдком, как я?
Потому что с моей стороны всё очевидно: я без ума от неё, поэтому и ищу. Но почему она позволяет себя находить? Учитывая, что я вовсе не донжуан, чтобы добиваться её внимания.
— Симпатичный нос, — с насмешкой говорит она, когда я торможу рядом.
— Ага, спасибо тебе за это. — Я касаюсь его пальцами: опухший, фиолетовый, с парой белых хирургических скоб. — Если моя красота тебя пугала, могла бы просто сказать.
— Мне ты так даже больше нравишься. — Она ухмыляется, и её клыки сверкают, когда она наклоняется ближе. Похоже, пытается меня запугать.
Ну, и надо признать, немного у неё это получается.
Я прочищаю горло и нервно тереблю пальцы.
— Я тут подумал, может, дашь мне свой номер?
Она приподнимает бровь.
Я сам удивлён. Моя мать сделает из моей мошонки саше, когда об этом узнает. А из моих яиц — шарики для пин-понга.
— Так мне не пришлось бы отвлекать тебя от работы, — заставляю себя продолжить.
Мы два дня не оставались наедине, и это вовсе не значит, что я скучал, да? Совсем не думал об этом, наблюдая за ней всю ночь. Просто… ну, на всякий случай… вдруг понадобится… когда-нибудь… потом…
— Ну, ты знаешь… — Я вожу пальцем по краю окна, глядя вниз. — На случай…
— Чрезвычайной ситуации? — предполагает она, на этот раз удивлённо приподнимая обе брови.
Мои уши в этот момент, вероятно, пылают алым, что, учитывая обстоятельства, должно их порядком напугать — всё-таки передо мной вампир.
— Да, вот именно! Чрезвычайной ситуации. Такой, которая требует вмешательства прокурора.
— Ага.
И тут до меня доходит.
— Эй… у тебя же есть телефон, да?
Не уверен, насколько эти современные игрушки распространены в загробном мире.
Её брови снова выгибаются, красноречиво выражая, какого высокого мнения она обо мне как об идиоте.
— Я самый важный человек в округе, — напоминает она. — У меня есть телефон.
Я включаю своего бандитского Хадсона, ни перед чем не пасует, наклоняюсь к ней через окно и ухмыляюсь:
— Ну так дай его.
Мой тон её забавляет. Я же говорил с первой же встречи — ей нравятся плохиши. И, вопреки всем ожиданиям, она действительно диктует номер. Причём делает это так быстро, что я еле успеваю записать, и, конечно, ей это только в удовольствие — наблюдать, как я торопливо печатаю.
— Спокойной ночи, охотник, — прощается она, закончив, и снова уходит в темноту.
Я быстро вбиваю сообщение, и она останавливается. Достаёт телефон — да-да, вот же он, в кармане на бедре её леггинсов — смотрит на экран, потом поворачивается ко мне и показывает дисплей.
— Это что ещё такое?
Я отправил ей эмодзи огоньки.
— Экстренный вызов? — И лучшая версия моего невинного взгляда. — Госпожа прокурор.