Новый шип
— Эй, Дьяволица. У меня есть кое-что для тебя.
Только что принял душ после ликвидации одного из наших лучших клиентов. Адреналин всё ещё бурлит в крови. Уж поверьте, не каждый день выпадает шанс загнать вампира. Тем более — в одиночку.
Как только медальон оказался у нас, мама решила выследить Дьяволицу с помощью жучка, который ей подкинул отец. Надеялась, что поймаем её врасплох или хотя бы узнаем, где она прячется. Но, к её разочарованию, мы нашли передатчик валяющимся возле того самого столба, из-за которого всё и началось. Это означало только одно — Дьяволица давно обо всём догадалась и избавилась от устройства сразу после того, как закончила с нами свои дела.
Сейчас самое разумное — держаться подальше от маминого дурного настроения.
— Сегодня я не в настроении, охотник.
— Обещаю, тебе понравится. 😊 Это не мой член
На всякий случай сразу поясняю. Хотя, как мы знаем, она бы не отказалась. Вероятно, это единственная причина, по которой семейство Мюррей-Веласкес всё ещё живо, несмотря на то, как мы её бесили. Ха! И пусть потом Доме смеётся.
Моя единственная рабочая извилина сейчас — главный оплот выживания семьи. И, между прочим, трудится она не покладая сил, из тени, чтобы спасти наши задницы. Я всегда знал, что когда-нибудь это принесёт мне пользу, поэтому и развивал свои лучшие качества с особым рвением.
Стоит мне представить, как Дьяволица поднимает бровь и называет меня идиотом, я решаю прекратить внутренний монолог.
Мы встречаемся в том же отеле, что и в прошлый раз. Я беру тот же номер и поднимаюсь наверх. Она появляется среди ветвей дерева под окном. Мы смотрим друг на друга через стекло.
Охотник и добыча.
Но кто есть кто в этой игре?
Луна становится свидетельницей того, как я отодвигаю стеклянную створку и протягиваю ей руку.
— Добро пожаловать.
Она принимает её, я помогаю ей забраться внутрь. Несколько секунд мы просто разглядываем друг друга. На левой стороне её челюсти — бледные полоски шрамов от серебряных клинков моей матери. Справа — свежая, кровавая полоса от когтей её напарника. Дикая воительница, помеченная битвой.
— Значит, ты и твой дружок… — Я оставляю фразу в воздухе.
— Что? — Она приподнимает бровь, дразня меня, заставляя продолжить.
— Были… любовниками. — Слова застревают в горле.
— Похоже, у меня талант выбирать козлов.
Она подмигивает, ухмыляясь. Настоящая чертовка.
— Эй, эй, не сравнивай меня с ним.
— О, хочешь, чтобы я сравнила тебя с копом? — Она делает невинное лицо. — Пожалуй, ты не дотягиваешь до его уровня, верно? Я видела, он тебе приглянулся.
Я качаю головой, не веря своим ушам.
— Мне не нравится эта игра.
Она смеётся, а потом надувает губы, изображая жалость.
— Не откапывай могилы, которые не сможешь закопать, охотник.
Я фыркаю, отворачиваюсь. Уши горят от злости.
И всё же вопрос продолжает звучать в голове: почему я? Что заставило её выбрать именно меня? Меня — вместо всех остальных?
Я прочищаю горло, нервно теребя пальцы.
— А что насчёт этого… Джека?
Теперь уже она отводит взгляд. Сжимает челюсти.
— Ты сказал, у тебя есть причина, по которой я должна была прийти.
— Да.
Я раскрываю ладонь, показывая золотое кольцо, которое достал из кучи пепла — всего, что осталось от моего сегодняшнего клиента.
Она тянется за ним, но затем, словно одумавшись, медлит. Глаза её блестят в неверии.
Наконец она берёт кольцо, надевает на кончик указательного пальца и медленно крутит его. Секунды тянутся, пока она осознаёт реальность.
Потом на её лице появляется улыбка.
— Значит, он…?
Я засучиваю рукав и с гордостью показываю ей розу на своём предплечье, там, где плёнка прикрывает новый шип. Он чуть больше остальных — добыча того стоит.
Ее зрачки пробегают по доказательству моего триумфа с почти хищным удовольствием, от которого у меня внутри что-то приятно сжимается. Щекочущее тепло уходит прямо вниз, когда ее подушечки пальцев скользят по коже, повторяя линии вытатуированного стебля.
Он закрывает глаза, сжимает кольцо в кулаке. Вздыхает… а затем смеётся.
Открывает окно и швыряет его в ночь.
— Пошёл ты в ад!
Закрывает створку, на лице – выражение довольного облегчения.
— Ну спасибо, что хотя бы спросила, хочу ли я оставить его себе, прежде чем…
— Ой, заткнись.
Она хватает меня за воротник и с напором целует. Я замираю от неожиданности, затем пытаюсь отстраниться. Открываю рот, собираясь сказать что-то о её клыках и о том, что лучше бы ей держать их подальше от меня, но она беззаботно отмахивается, словно от назойливой мухи, и снова тянет меня за футболку.
— Перестань быть идиотом.
А после этого чудесного признания в любви снова вцепляется в мои губы, запуская пальцы в мои волосы.
— Сегодня ты заслужил узнать, как всё делается по-настоящему.
Кажется, я сопротивляюсь не дольше пары секунд, прежде чем сдавленно выдыхаю, теряя всякое напряжение, и сдаюсь ей.
Я успел забыть. Забыл ту ночь в баре, когда понял, что наши судьбы не были созданы, чтобы выживать вместе. Ночь, когда её кожа пылала под моими пальцами.
Я забыл, что Дьяволица чертовски хорошо целуется. Что её прикосновения и вкус возбуждают меня до судорог. Что это — как глоток расплавленного огня, от которого кровь стучит в висках, пока весь я не сгораю дотла.
Я рычу и прижимаю её к стене, впиваясь пальцами в её волосы. Мы жадно целуемся, будто наши губы стремятся рассказать друг другу всю историю мира — с её страстями, её войнами, её катастрофами.
Я отстраняюсь, чтобы на мгновение взглянуть на неё. Свет луны и далёких фонарей очерчивает линии её лица, высвечивая шрамы, что делают её сегодня похожей на опасную тигрицу. Её губы влажно поблёскивают, и я не могу удержаться, снова захватывая их своими, сгорая от жара внутри.
Чёрт. Я ведь и правда был идиотом, отказываясь от этого.
Я прижимаюсь к ней, медленно двигая бёдрами. Её тихий стон отзывается во мне сладким эхом, будоража кровь. Мне мало. Я хочу слышать её стоны всю ночь.
Она расстёгивает мой ремень. Мои ладони скользят под её футболку, лаская кожу, сминая ткань, пока не сдирают её вовсе. Она делает то же самое с моей. Я с наслаждением играю с её грудью, осыпая поцелуями шею, пока её пальцы ловко расстёгивают мои джинсы. Я избавляюсь от них, одновременно ведя её к кровати, не отрываясь от её губ.
Я собираюсь повалить её, но она останавливает меня, упираясь ладонью в мою грудь, а затем, усмехнувшись, усаживается сверху.
— Я же сказала, сегодня я тебе покажу, как это делается.
Я смеюсь и закатываю глаза. Ну да, ну да. Никто не может превзойти мастера. Но если ей так хочется попробовать…
Я поднимаю руки, показывая, что полностью в её власти, а затем переплетаю пальцы за головой, наблюдая за ней с весёлым ожиданием.
Она избавляет меня от трусов, последнего барьера, между нами. Её пальцы обхватывают мой член, скользят, играют, заставляя дразняще вздрогнуть. Её язык прокладывает путь от моих пресса и груди к подбородку, к шее… к уху, вызывая мурашки на коже.
— Я сотру с твоего лица эту самодовольную ухмылку, — шепчет она.
Я уже собираюсь фыркнуть, но смех застревает у меня в горле, когда её клыки прохладно касаются мочки моего уха. Я застываю. Она медленно ведёт их по моей шее, а затем меняет на лёгкое прикосновение носа и снова — языка. Угроза всё ещё висит в воздухе, и у меня сжимается всё внутри от смеси страха и желания. Я должен был бы оттолкнуть её, но эта игра заводит меня слишком сильно.
Мои пальцы скользят вверх по её бедру, находят узкую полоску ткани, пробираются под неё. Она дрожит, едва слышно всхлипывает, прижимаясь губами к моей шее. Я чувствую, как она становится ещё влажнее, и это возбуждает меня ещё сильнее. Я двигаюсь в том же ритме, что и её рука.
Её губы замирают возле моей яремной вены. Её рот приоткрыт, дыхание горячее и прерывистое. Она жаждет этого, я чувствую. И, на мгновение, я закрываю глаза, позволяя этому случиться.
Но ничего не происходит.
Я открываю глаза. Она отстранилась. Сбрасывает с себя нижнее бельё и усаживается на меня сверху.
Я не уверен, был ли я когда-либо настолько твёрдым. Одного её прикосновения достаточно, чтобы моё тело вздрогнуло, ожидая.
Прикусив губу и не отводя от меня тёмного, вызывающего взгляда, она медленно опускается вниз, принимая меня внутри себя. Я стискиваю простыню, сжав кулаки, а мышцы напрягаются, пока я не выдерживаю и не подаюсь навстречу, жадно жаждая её, отчаянно нуждаясь в ней.
Когда, между нами, не остаётся ни миллиметра пустоты, она замирает. Сжимает мышцы, вырывая из меня низкий, хриплый стон. Улыбается мне краем губ, и я понимаю, что этой ночью она собирается пытать меня, получая от этого удовольствие.
Она берет свои скомканные кружевные трусики и засовывает мне в рот.
— Чтобы тебя не услышало половина Майтауна, охотник.
И если боги существуют, я клянусь, что они замирают, глядя вниз, когда она начинает двигаться. Потому что, если кто-то и превратил секс в искусство, культ и религию — так это Дьяволица.
Чёрт. Надо было позволить ей делать со мной всё, что угодно, ещё с первого дня.
На её третьем оргазме я кончаю так, будто это впервые в моей жизни. Безумно.
Она усмехается, вытягивает из моих губ трусики, позволяя мне наконец вдохнуть.
Я всё ещё ощущаю приятные разряды в теле, когда прикусываю губу и сжимаю её бёдра, удерживая её крепче.
— В следующий раз, когда захочешь трахнуть кого-то ещё, вспомни, что ты вся моя, — пробормотал я, опьянённый удовольствием. Конечно, я вовсе не зол из-за списка её любовников, что мы сегодня узнали.
Она смеётся, шлёпает меня по щеке и складывает губы бантиком, делая вид, что мне сочувствует.
— Так ты ещё и собственник. Ну, хочешь добавить к списку ещё какую-нибудь добродетель?
Я не в состоянии выдать внятный ответ, так что только издаю слабый, бессмысленный звук капитуляции.
Она снова смеется и, оставаясь внутри меня, продолжает двигаться. Кажется, в итоге ненасытной тут оказался вовсе не я.
Сначала я ничего особенного не чувствую, но она умудряется вновь довести меня до состояния боевой готовности и подарить себе еще два оргазма за мой счет, прежде чем я кончаю во второй раз.
Теперь, будучи окончательно удовлетворенной, она ложится рядом с моим измученным телом. Ее пальцы лениво блуждают по татуировкам на моей груди, вздымающейся с каждым тяжелым вдохом. Я ловлю ее руку и сплетаю наши пальцы.
— Слушай, Дьяволица, ты прямо кобылица 33-го уровня, да?
Думаю, она поняла намек, потому что весело фыркает. Кладет голову мне на плечо, и мы просто молчим. За окном начинается дождь, первые лучи солнца лениво пробиваются сквозь стекло.
Я усмехаюсь и крепче прижимаю ее к себе. Мои слова тонут в ее груди, когда я впиваюсь в нее зубами:
— Так сколько бывших мне нужно отловить в неделю, чтобы ты так меня трахала?
Ее смех сотрясает наши тела.
Клыки спрятаны, и я ловлю ее взгляд перед тем, как поцеловать. И между поцелуями, между прикосновениями, мой верный товарищ, отважный солдат, вновь выстраивается в строй.
Я держу ее крепко, позволяя себе медленный, вдумчивый ритм. Наши лица близко, губы соприкасаются, рука все еще сжимает ее ладонь.
Иногда я чувствую странное покалывание, иногда не чувствую почти ничего. Возбуждение то приходит, то уходит, но я все же дарю ей спокойный оргазм — долгий, выдохнутый со стоном, с запрокинутой головой и закрытыми глазами. И, хоть и немного, но мой член все же успевает оставить в ней свое присутствие.
И да, может, я действительно чертов собственник, как она говорит, но меня чертовски заводит мысль, что она остается пропитанной мной.
Я выдыхаю, выходя из нее, и мысленно хлопаю себя по плечу за достойное выступление. Сегодня он сражался, как настоящий воин в своем самом трудном бою.
Мы остаемся так — кожа к коже, в рассветных сумерках. Шепчем друг другу прикосновениями, медленными, ленивыми. Ловлю ее взгляд, в нем два темных омута, в которые невозможно не прыгнуть.
— Как тебя зовут? — спрашиваю тихо, уткнувшись в ее губы, потеревшись носом о ее нос.
Тишина. Только мое дыхание.
Она касается моих губ — легкий, почти невесомый поцелуй, едва уловимое слово на выдохе:
— Колетт.
«Колетт» — слово разливается эхом по венам. Я все еще держу ее за руку и чуть крепче сжимаю пальцы. «Колетт».
Я закрываю глаза и целую кончик ее носа. Улыбаюсь. «Колетт».
Моя губы беззвучно рисуют каждую букву, рот плотно сжат, как будто я не хочу, чтобы это имя ускользнуло. Пока еще нет. Я смакую его, ощущаю его послевкусие.
«Колетт». Оно звучит, как смех, отдающийся в стенах строгого кабинета. Как созвездия, отраженные в зрачках, в темноте, когда мы лежим обнаженные под луной.
— Но… Разве тот другой не называл тебя «Викторией»? — вспоминаю я.
Она отрицательно фыркает и перекидывает мяч обратно:
— А ты?
Ее вопрос заставляет меня открыть глаза.
Она смотрит, ждет.
Но слова застревают у меня в горле.
Щекотка и созвездия испаряются, сменяясь двумя окровавленными клыками. Когтями, рвущими плоть. Горлом моей матери, зажатым между челюстями. Запахом паленой кожи, когда серебро касается ее тела. Лицом, которое исцеляется прямо у меня на глазах, исчезает вместе с остатками прошлого.
С тем, чем она когда-то могла быть.
Сном из серебра и тьмы.
Осколками ярости и одиночества.
Я прочищаю горло и приподнимаюсь, создавая, между нами, расстояние.
— Х, — бросаю я сухо.
Поворачиваюсь, чтобы не видеть, как ее зрачки сужаются от осознания. Как она едва заметно кивает, принимая удар.
Она молча одевается и открывает окно. Поток грозового воздуха врывается в комнату, шумит в кронах деревьев, проходит сквозь нас.
— Спокойной ночи, охотник.
Звук дождя заполняет ее отсутствие, когда она исчезает за окном.
Запах мокрой земли вплетается в ее аромат — терпкая черная вишня, оставленная в складках простыней, и на моей коже.
Я сжимаю и разжимаю пальцы. Пустые.
«Колетт».
Ее близость оплачена недоверием.
Я позволяю себе поднять взгляд, следить за горизонтом за окном, как будто та сломанная девочка, спрятавшаяся под маской Дьяволицы, все еще могла бы увидеть в моих глазах:
Что дело не в ней.
А во мне.
Что я больше не сомневаюсь в ней.
Я сомневаюсь в себе.
Потому что, на один короткий миг…
Я позволил бы ей это сделать.
Потому что, на один короткий миг…
Я хотел, чтобы она это сделала.
Вонзила в меня свои клыки.