Мы так и не раскрыли тайну смерти сэра Аластера. О да, лорд Мьюир возглавлял список подозреваемых, но это я поняла еще в тот миг, когда увидела, кто именно меня душит… точно так же, как был задушен сэр Аластер, вплоть до колена, прижатого к спине.
Вот только у Мьюира было железное алиби, которое МакКриди лично проверил. Я всё еще подозревала, что он подставил Селима, но это нужно было доказать. Других явных кандидатов на роль убийцы не было. Мама пришла в восторг от связи дела с «Эдинбургской семеркой» и вовсю фанатела от того, что я познакомилась с Софией Джекс-Блейк, но единственной ниточкой, связывавшей студенток с убийством, было то, что лорд Мьюир, похоже, использовал сэра Аластера, дабы выступать против них.
Я не стану говорить, что судьба Селима дала мне повод вернуться в девятнадцатый век. Если мне предстоит сделать выбор, я должна сделать его сама, а не идти трусливым путем, выставляя себя мученицей, принесшей в жертву свое место в мире ради спасения почти незнакомого человека. Я должна вернуться ради самой себя, как бы больно мне ни было даже думать о том, что я оставлю родителей.
Но это вряд ли случится просто оттого, что я переступлю порог дома двенадцать по Роберт-стрит. Тем не менее, мы решили попробовать, и на следующий день мы уже шли по тротуару, таща за собой чемоданы.
Идти по Роберт-стрит было физически больно. Я не могла не думать о тех бесчисленных разах, когда ходила здесь с Греем и Айлой, с Саймоном или Элис, отправляясь по делам. Если полузакрыть глаза, я могла представить, что я с ними… пока грохот проезжающей мимо машины не разбивал иллюзию вдребезги.
У дома нас никто не встретил. Только мы и сейф с кодовым замком для ключей. Я толкнула знакомую дверь; в лицо ударили чужие запахи, и мне захотелось отшатнуться.
Это был не дом Грея и Айлы. Это было стерильное жилье под сдачу, пропахшее полиролью для пола и дезинфекцией. Похоже на семейный дом после того, как из него всё вывезли и вылизали для новых жильцов, честно говоря, я бы предпочла голые стены и пустые комнаты. Здесь же всё было обставлено мебелью: дорогой скандинавский стиль, эдакая «Икеа» для одного процента избранных. Обычно минимализм в декоре отвечает моим вкусам, но здесь, в этом величественном старом особняке, от него меня бросало в дрожь.
Сколько раз я ворчала на агрессивный викторианский декор, буквально бьющий по глазам? Но в том нагромождении цветов и стилей было тепло и жизнь — совсем как в пять лет, когда я настояла на фиолетовой спальне с кроватью для принцессы и постерами с единорогами и радугами. Я обожала ту комнату, и я обожаю своих родителей за то, что они дали мне её, ни разу не спросив: «Ты уверена?».
Оставляя сумки в прихожей, я напомнила родителям о той старой фиолетовой спальне, о том, как я её ценила, и сказала, что она напоминает мне особняк Грея.
— Газовое освещение помогало, — заметила я. — Видно было не так отчетливо, так что цвета не слепили окончательно. Я всё время представляю тот день, когда в мир придет электричество, и люди поймут, насколько аляпистыми были эти золотисто-алые обои.
— Или им будет всё равно, — отозвалась мама. — Помнишь дом тети Лиллиан?
— Помню, — улыбнулась я.
Мы вошли через парадную дверь; планировка комнат на этом уровне осталась прежней. Я провела родителей в помещение, которое когда-то было «похоронным залом», и прочла им минилекцию о похоронном деле в девятнадцатом веке. Они слушали так же терпеливо, как когда-то за ужином, когда я изводила их всякими странными фактами, вычитанными в школе.
Похоронный зал переделали в спальни, и я невольно улыбнулась, подумав о людях, засыпающих в уютных кроватках там, где Аддингтон проводил вскрытия, а Грей препарировал трупы. Просыпаются ли гости от приглушенного шлепка — звука органа, падающего в чашу? Слышат ли они далекий голос, вопрошающий: «Хью, подержи-ка эту отрубленную конечность»?
Затем я спустилась в подвал. То, что раньше было владениями миссис Уоллес — кухни и её жилые комнаты — теперь стало детским блоком с двумя маленькими спальнями и игровой с телевизором и приставками.
Потом мы поднялись на два пролета — на второй уровень (или, по-британски, на first floor). Здесь изменений было меньше всего. Комнаты остались целыми и даже сохранили свои функции: от столовой до библиотеки. Единственное отличие — гостиную разделили, втиснув крошечную ванную и кухню, которая была даже меньше, чем в моей квартире. Полагаю, если ты можешь позволить себе аренду этого места, готовить ты не планируешь.
Мы зашли в библиотеку, и я провела рукой по встроенному книжному шкафу.
— Эти полки оригинальные. Тогда вот здесь стояла беллетристика. А тут — медицина…
На лестнице в отдалении послышался топот, и я резко обернулась.
— Мэллори? — позвала мама.
— Здесь кто-то есть. — Я прислушалась к шагам над головой. — Может, уборщики еще не закончили?
— Я… я ничего не слышу, Мэл, — ответила мама.
Топот прекратился, скрипнула дверь.
— Вот, — сказала я, глядя вверх. — Вы не могли этого не слышать.
Они обменялись взглядами.
— Нет, милая, — мягко сказал папа. — Что именно ты слышишь?
Шаги на лестнице. Кто-то бежит наверх в… в мягких домашних туфлях, легкой походкой. Это Алиса несется на следующий этаж, а затем открывает дверь.
Мой разум играет со мной в прятки, воспроизводя звуки, которые я слышала так часто, что теперь не могу пройти по этому дому, не воображая их. Топот Алисы. Окрик миссис Уоллес, распекающей меня за что-то. Смех МакКриди и ответная колкость Айлы. А затем — тяжелые шаги: Грей меряет комнату шагами, погруженный в раздумья.
— Пойдем на верхний этаж, — сказала я, пожалуй, слишком бодро. — Хочу показать, где была моя комната.
— Думаю, нам стоит пойти туда, где ты что-то слышала, — предложил папа.
Я поморщилась.
— Это воображение. Всё из-за Алисы. Она вечно носится как угорелая. Айла купила ей мягкие туфли, но, клянусь, они всё равно гулко топают, прямо как мои ковбойские сапоги. Помните их?
— Мы идем на следующий этаж, — отрезала мама и направилась к лестнице прежде, чем я успела её остановить.
Пока мы поднимались, я продолжала болтать тоном экскурсовода, стараясь говорить как можно больше:
— Это просто уровень со спальнями. Сначала комната Дункана, напротив, через холл — комната Айлы, а дальше по коридору — еще две поменьше. Думаю, они занимают те, что были комнатами родителей, а остальные предназначались для детей.
Я вышла в холл, указывая сначала налево:
— Это комната Дункана, а…
Бежевая краска на стенах словно поплыла, за ней проступили золотистые дамастовые обои. Я тряхнула головой, и обои исчезли.
— Мэллори? — позвала мама.
— Здесь что, всё покрашено в этот тошнотворный «бежевый от застройщика»? — спросила я, стараясь унять дрожь, и толкнула дверь в комнату Грея. — И…
У камина стоял письменный стол; бумаги и книги Грея были разбросаны повсюду, сползая на пол.
Я с силой захлопнула дверь, сердце колотилось как сумасшедшее, но образ остался выжженным на сетчатке.
Когда я подняла взгляд, свет замерцал. Газовый рожок в латунном креплении на стене.
— Мэл? — теперь это был папа, его рука сжала мой локоть. — Расскажи нам, что ты видишь.
Я покачала головой.
— Пожалуйста, Мэллори, — понизил он голос.
Я помедлила. А затем выложила всё. Рассказала, что видела комнату Грея, что здесь, в холле, горят газовые рожки, а под бежевой краской мерцают обои.
Шум в комнате дальше по коридору заставил меня подпрыгнуть.
— Мэллори? — спросила мама.
Я не ответила. Я просто пошла вперед. Послышался скрежет и звон, будто кто-то поднимал что-то упавшее. А затем голос. Низкий рокот голоса, от которого по коже побежали мурашки.
Голос Грея.
Я шла как в трансе. Пальцы сомкнулись на ручке двери одной из гостевых комнат. Той самой, в которой я очнулась шесть месяцев назад. Под пальцами ручка ощущалась гладкой и современной, но когда я посмотрела вниз — это была старинная латунь с ключом в скважине.
Я толкнула дверь. Внутри царил полумрак. Ни ламп, ни свечей. Только одно окно, за которым угасал свет. Белые хлопья бились в стекло и медленно сползали вниз.
— Снег идет, — прошептала я. — Идет снег.
Я вошла внутрь, завороженная снегопадом. Сделала три шага, и глубокий вздох заставил меня обернуться. Там стояла кровать. Та самая кровать, в которой я очнулась… и в ней лежала я.
То есть в ней лежала Катриона, натянув простыню до самого подбородка. Бледная, она лежала прямо на спине. Сквозь ткань было видно, что её руки сложены на животе, словно её уже подготовили к погребению. И только едва заметное движение грудной клетки говорило о том, что она жива.
Рядом с ней в полумраке просто сидит Грей и смотрит на неё. Смотрит на меня.
Я могла бы убедить себя, что вижу сцену из прошлого мая. Но я знаю, что это не так. Грей заходил проведывать Катриону, но он бы не стал вот так сидеть с ней. И тогда не было снега.
Грей шевельнулся, поджимая свои длинные ноги, и провел рукой по волосам.
— Дункан, — позвала я, не в силах сдержаться.
Я повторила его имя, делая шаг к нему, и он резко вскинул голову. Он всмотрелся в мою сторону, будто что-то услышал, но его взгляд не мог на мне сфокусироваться.
Мама положила руку мне на предплечье, заставив подпрыгнуть.
— Что ты видишь? — прошептала она.
— Себя. Катриону. Ну, то есть меня. В постели. На улице идет снег, уже темнеет, а Дункан сидит рядом с кроватью.
— Значит, мама была права, — вздохнула она. — Как всегда.
Я оглянулась. Папа тоже зашел в комнату и осматривался. Когда я смотрела на них, я видела то же, что и они — обычную гостевую спальню. Но стоило мне отвести взгляд, как «та» комната возвращалась.
— Ты видишь сквозь завесу, — пробормотал папа. — Прямо как Нэн и предсказывала. В этом и был ключ. Оказаться в том же месте, где ты находишься «там».
Я не знала, что на это сказать. Мысли путались. Я просто смотрела на Грея. Я думала, что потеряла его навсегда, а теперь он здесь, протяни руку. И в то же время — нет. Между нами лежат сто пятьдесят лет, непреодолимая пропасть.
— Ты говорила, что в твоей комнате есть шатающаяся половица, — вдруг сказала мама.
Я вздрогнула от резкой смены темы.
— Что?
— Ты упоминала про половицу. Тебе нужно прятать под неё письма, а мы будем снимать этот дом и проверять тайник. Но всё равно давай объявления в газетах, на всякий случай.
Я уставилась на неё. Она была спокойна. Слишком спокойна, словно отправляла меня в летний лагерь и напоминала не забывать писать имейлы и присылать открытки.
— Я… я не могу просто так… — Я снова посмотрела на Грея.
— О, я думаю, ты сможешь, Мэллори. — Она поцеловала меня в щеку. — Я думаю, ты способна на всё, что задумаешь. — Она выпрямилась. — Так где твоя комната и эта половица?
— Я пока…
Её рука на моем плече остановила меня.
— Ты никуда не пойдешь, на всякий случай. Просто скажи, где искать доску.
Я объяснила. Папа прошептал, что скоро вернется. Через пару минут он зашел обратно с улыбкой, которая выглядела немного натянутой.
— Наверху мало что изменилось, — сказал он. — Та спальня сейчас пустует. Полы перестелили, но та самая доска всё еще шатается. Почти так, будто ей положено шататься.
— Ну что ж, — мама расправила плечи. — Пора проверить, сработает ли это.
— Как? — выдохнула я. — Я не могу просто… Это же не дверь, в которую можно войти.
— Нет? Ну, попытка — не пытка.
Когда меня накрыла волна паники, именно папа притянул меня к себе и обнял.
— У тебя всё получится, милая, — сказал он. — Мы справимся.
Я открыла рот, чтобы возразить. Но он был прав. Они справятся без меня. Они вырастили меня и выпустили в мир еще десять лет назад. Мы можем жить в часе езды друг от друга, но это не значит, что мы видимся каждый день или даже каждую неделю. Как бы близки мы ни были, сейчас эта близость больше живет в наших сердцах и мыслях. Есть звонки, есть эсэмэски, но я живу своей жизнью, а они — своей. Я больше не являюсь той жизненно важной частью их будней, какой была, когда мы жили под одной крышей.
Они есть друг у друга, и с ними всё будет в порядке.
Значит, они правы? Пришло время мне следовать за своей мечтой? Мне казалось, я занималась этим с тех пор, как уехала из дома, но на самом деле я не за мечтами гналась. Я преследовала цели.
Чего я хочу на самом деле?
Всего. Я хочу ту чертову магическую дверь, чтобы приходить и уходить, когда вздумается. Жить в викторианской Шотландии 1869 года и всё равно иметь возможность навещать родителей, а если там что-то не срастется — вернуться домой.
Я хочу страховочную сетку, но этот вариант не предусмотрен.
Так останусь ли я там, где безопасно? Или всё-таки прыгну, зная, что оставляю здесь часть себя?
— Ты этого хочешь, — сказала мама, взяв мое лицо в ладони и заглядывая мне в глаза. — И не смей притворяться, что это не так. Ты этого хочешь, и мы хотим, чтобы ты это получила.
Я бросилась к ней в объятия. Они оба обнимали меня, и мы стояли так какое-то время — совсем как у постели Нэн. Если я перейду — сейчас или когда-либо еще — я могу никогда больше их не увидеть, а мне так много нужно им сказать.
Я говорила, как сильно их люблю и как мне будет больно. Они говорили, как гордятся мной, как рады, что я нашла свое место в мире, как сильно будут скучать и как будут ждать весточек.
Мама, будучи мамой, не забыла и о практической стороне. Они предполагают, что я снова впаду в кому, и обещают позаботиться о моем теле, ведь кто знает, что случится, если «отключить питание», хотя вслух она этого, конечно, не произнесла. Они сами объяснят в моем отделе и друзьям, что произошло — то есть, что я снова впала в кому, а не правду.
Затем мама взяла меня за плечи, сказала: «Иди», и легонько подтолкнула. Я чувствовала её руки на своих плечах, чувствовала, как папина рука сжимает мою, а потом я отпустила их. Я пошла к той кровати, не сводя взгляда с Катрионы.
Нет, не сводя взгляда с самой себя. Это я лежала в той постели. Не знаю, куда делась Катриона, но её там нет. Это я. Я подошла к краю кровати, потянулась, чтобы коснуться своей щеки, лежащей там, и…
И я ахнула, дезориентированная, замахав руками, словно проснулась в незнакомом месте.
Словно я провалилась сквозь время.