Похороны прошли идеально, разумеется, ведь за дело взялась мама. Это означало не только проработку каждой мелочи, но и то, что она в точности исполнила волю Нэн. В итоге получились шотландские похороны, больше похожие на ирландские поминки: с морем смеха, реками виски и бесконечной вереницей людей, твердивших мне, какой чудесной женщиной была моя бабушка.
На следующий день я сидела в арендованной квартире, пытаясь разгрести рабочую почту, но мысли то и дело возвращались к «делу о мумии». Я твердила себе: это больше не моя забота. Дело давно раскрыто (технически — в прошлом), и я обещала Нэн ничего не искать о том времени.
Я старалась не накручивать себя. Нашла ли она в своих изысканиях что-то такое, чего мне не следовало видеть? Если да, то могу ли я это изменить? Стоит ли мне вообще туда соваться?
Нет, чутье подсказывало: не надо ничего вынюхивать ни о людях, ни о событиях той эпохи. Хотя бы ради того, чтобы не узнать лишнего — будь то хорошее или плохое. К тому же я помнила последние слова Нэн:
«Я видела, что ты там совершишь, какую жизнь проживешь, и я несказанно за тебя рада».
Это ведь добрый знак, верно? Хотя, конечно, мне безумно интересно, что именно она увидела…
— Мэллори! — позвала мама из гостиной. — Чай?
Я вышла и обнаружила накрытый стол. Мы уселись в крошечной обеденной зоне — я и родители — и принялись за сконы с густыми сливками и джемом. Классический британский «пятичасовой чай», хотя он и близко не стоял к тому, что подавала миссис Уоллес на Роберт-стрит.
Я хотела было это озвучить, но мы не обсуждали мой «круиз» с того самого дня у монумента, и я решила, что это неспроста. Родители дали понять, что верят мне, и мы двинулись дальше; им явно было некомфортно снова поднимать эту тему.
— Я всё думаю о твоей бабушке, — начала мама. — То есть, это и так понятно, но я об одном конкретном моменте. О том, как я сказала ей, что остаюсь в Канаде. Я так долго мучилась этим решением. Я…
Она взглянула на отца, потом снова на меня.
— Я чуть было не порвала с твоим папой, потому что не могла заставить себя сказать матери, что её единственный ребенок уезжает за океан навсегда.
Она взяла папу за руку.
— Это стало бы величайшей ошибкой в моей жизни, но это показывает, как сильно я переживала. Твоя Нэн была разочарована, это очевидно. Она надеялась, что мы вместе переедем в Шотландию. Но корни твоего отца были в Канаде, мои новые корни тоже, там были возможности, там я хотела быть. И именно это имело для неё значение — то, что я нашла свое место. Были телефоны, были самолеты, мы знали, что всё будет в порядке.
Мама поерзала на стуле.
— Но это навело меня на мысли о том, каково было семьям в прошлом. Когда прадедушка и прабабушка твоего отца эмигрировали в Канаду, это было навсегда. Ни телефонов, ни самолетов, ни денег на месячный вояж на пароходе. Люди уезжали и больше никогда не видели своих родных. Вся связь — только письмами. Я не представляла, каково это для родителей. Но теперь, когда у меня есть собственная дочь, я, кажется, понимаю. Мы хотим для тебя того же, чего моя мать хотела для меня: чтобы наш ребенок был счастлив и волен искать свою радость. Мы больше не растим детей для того, чтобы они присматривали за нами в старости. Мы растим их, чтобы они летали сами. Чтобы парили, если смогут.
Её глаза встретились с моими; в них блестели слезы, которые она быстро смахнула.
— Что бы держало тебя здесь, Мэллори? Что бы помешало тебе вернуться в 1869-й?
— Я не могу вернуться…
Она подняла руку, прерывая меня.
— Представь, что могла бы. Считай это мысленным экспериментом. Осталась бы ты здесь ради работы?
Я качнула гововой.
— Ради друзей? Я знаю, их у тебя много, но я также знаю, что с по-настоящему близкими подругами детства ты почти не общаешься. Осталась бы ради них?
Снова «нет».
— Тогда представь, что ты можешь выйти в ту дверь, — она указала на вход, — и оказаться в 1869 году. Ты бы это сделала?
— Нет.
— Из-за нас.
Я отстранилась.
— Нет, просто… там много факторов. Это не мой мир и…
— А если бы ты могла выйти в ту дверь, но время от времени возвращалась бы сюда, и мы были бы здесь? Ты бы ушла тогда? — Её взгляд впился в мой. — Ответь честно, Мэллори. Ты бы ушла?
Горло перехватило, но я кивнула.
— Значит, мы — единственное, что тебя держит, — произнесла она с такой решительностью, будто подводила итог в финальной речи перед присяжными. Когда я попыталась возразить, она продолжила: — Твой доктор Грей не стал бы тебя держать, верно? Если бы он сидел здесь, а та дверь вела бы в двадцать первый век, он бы сказал тебе идти, потому что ты этого хочешь.
Я не ответила.
— Ты можешь сказать, что он просто не хотел терять ценную ассистентку, но дело не в этом. Совсем не в этом. И всё же, если бы путь открылся, он бы велел тебе уходить. Зная, что никогда больше тебя не увидит, он бы этого пожелал, потому что не стал бы тебя связывать. Твое счастье для него важнее, чем любая радость, которую ты могла бы ему принести.
Её взгляд снова скрестился с моим.
— С нами то же самое, Мэллори. Мы растили тебя для полета. И мы хотим видеть, как ты паришь… даже если это значит, что ты оставишь нас позади.
Я люблю своих родителей за эти слова. Потом было много слез. Всё это лишь гипотезы, никакой «двери» для меня не существует, но мне было важно знать, что они отпускают меня, даже понимая, что я могу никогда не вернуться.
Когда слезы высохли, а чай закончился, я сказала:
— Мне пора позвонить сержанту. Нужно обсудить мое возвращение на службу.
— Не торопись, — папа начал собирать чашки. — Сначала нам нужно попробовать вернуть тебя в 1869-й.
Я уставилась на него, уверенная, что он шутит. Хотя внутри всё сжалось от мысли, что это была бы очень жестокая шутка, а папа никогда не бывает жестоким.
Мама поморщилась и вздохнула.
— Не давай ей ложных надежд, Глен. — Она повернулась ко мне: — Твоей бабушке перед смертью снились сны о тебе и о том, как ты совершила переход. Она оставила для тебя видео. Посмотришь его.
— С инструкцией по телепортации, которая явилась ей во сне? — скептически уточнила я.
— Ну да, — мама закатила глаза. — Вообще-то я просто хочу, чтобы ты знала: если это когда-нибудь случится, по любой причине, и ты окажешься в девятнадцатом веке… — Она замолчала и глубоко вздохнула. — Я хочу, чтобы этот разговор у нас уже состоялся. Если ты исчезнешь или снова впадешь в кому, мы будем знать, где ты, и даем тебе свое благословение остаться там. И еще… — Она встала. — Я хочу, чтобы у нас был способ связи.
— Э-э…
— Ты будешь давать частные объявления в газетах.
Папа добавил:
— Судя по викторианским романам, «личные колонки» были самым распространенным способом тайной переписки.
— И мне нужно знать твое имя в том мире, — сказала мама, — а также любую информацию, которую ты можешь предоставить.
— Ну, кто-то вовсю строчит хроники наших дел, — вспомнила я. — Можете просто их почитать… если не боитесь увидеть свою дочь в образе смазливой и пустоголовой ассистентки фокусника.
Мама вскинула брови.
Я вздохнула:
— Мы как раз собирались прикрыть эту лавочку. Уверена, в наши дни от них и следа не осталось. Это были просто грошовые серийные рассказы. «Таинственные приключения…»
— «Серого Доктора»? — подхватил папа.
Теперь уже мои брови взлетели до небес.
— Твоя Нэн нашла упоминание о них, — пояснил папа, — в связи с доктором Греем. Ей не удалось найти сами тексты онлайн. Я поищу по своим каналам. Возможно, что-то сохранилось в академических архивах или частных коллекциях.
Меня передернуло.
— Надеюсь, что нет. Там я только и делаю, что восторгаюсь гениальностью Дункана и нагибаюсь рассмотреть несуществующие улики, чисто чтобы автор мог растечься мыслью по древу по поводу моей задницы.
— Твоей чего? — переспросила мама.
— Катриона — блондинка с пышными формами и очень недурным лицом. — Я снова вздохнула. — Это то еще испытание. Хотя по-своему полезно. — Я резко вскинула голову. — Интересно, что сталось с ней самой. Я думала, она могла переместиться в мое тело, но, похоже, этого не случилось.
Мама пожала плечами.
— Если и переместилась, то к твоему пробуждению её уже не было.
— Там была еще одна пациентка в коме, — задумчиво произнес папа. — Странная история. Она очнулась и… — Он махнул рукой. — Впрочем, это не поможет вернуть тебя в прошлое. Но те авантюрные книжонки я обязательно найду. Чисто поржать.
— Вот именно, — сказала я. — Ты увидишь, как твоя дочь неуклюже копошится, пока её босс меняет историю.
— Как минимум в той части, где он встретил мою дочь.
Я нахмурилась.
— Это проблема? Всё это — проблема? Все те изменения, которые я могла спровоцировать? Чертов «эффект бабочки»?
— Ну, согласно последним теориям квантовой физики, изменение одной детали в прошлом не вызывает бесконечных разветвлений в нашем времени. Так что тут ты в безопасности.
— Но как это работает? — не унималась я. — Там прошло шесть месяцев, а здесь — два дня. Это наводит на мысль о раздельных вселенных. Это одна временная линия? Или параллельные, которые накладываются друг на друга? — Я потерла виски. — От этих мыслей голова раскалывается.
— Послушай, я не квантовый физик и не философ, — ответил папа. — Поэтому даже пытаться не буду ответить на этот вопрос.
— На меня не смотри, — добавила мама. — Я вижу здесь столько лазеек и нестыковок, что мой адвокатский мозг готов взорваться.
— То, как это работает, неважно, — отрезал папа. — Важно то, что это работает. По крайней мере, для тебя. А теперь тебе стоит посмотреть видео Нэн.
— Только не обольщайся, — предупредила мама. — Она была под сильными лекарствами.
Папа посмотрел на меня:
— Твоя мама умалчивает о том, что у Нэн и раньше бывали вещие сны.
Мама фыркнула:
— Если под «вещими» ты имеешь в виду случаи, когда ей снилось, что я приехала без предупреждения, и я действительно приезжала… месяц спустя.
— Твоя бабушка верила, что в ней есть «искра», — продолжал папа. — И она думает, что именно это объясняет твой переход.
— Слишком много лекарств, — пробормотала мама. — И не забывай, что её молодость пришлась на шестидесятые: наркотики, мистицизм и вся эта контркультурная чушь…
Папа перебил её:
— Твоя Нэн также верила, что, находясь на пороге перехода в иную жизнь, её сны, а они были необычайно яркими, обретают смысл. Что она видит сквозь завесу.
Мама продолжала ворчать себе под нос. Она никогда не жаловала эксцентричные убеждения бабушки, и когда я была маленькой, она заставляла папу отводить меня в сторонку, чтобы объяснить роль суеверий и фольклора в жизни людей. Но на этот раз она лишь повторила:
— Я просто не хочу, чтобы ты зря надеялась.
— Если я останусь здесь, со мной всё будет в порядке, мам. Я рассчитываю остаться, и это нормально. — Мне удалось произнести это почти убедительно. — Но я согласна насчет личных объявлений. На случай, если это всё же произойдет.
Мне потребовалось время, чтобы заставить себя досмотреть видео до конца. Черт, мне потребовалось время, чтобы просто осознать услышанное. Я видела Нэн, слышала её голос, горе накрывало меня с головы, и слова просто не задерживались в мозгу. Но, в конце концов, я смогла сосредоточиться на её теории моего возвращения.
Будет ли честным сказать, что я разочарована?
Я борюсь с самой мыслью о возвращении. Борюсь с желанием вернуться. Полгода я твердила себе, что моя жизнь — здесь. Рационально иметь план на случай, если я провалюсь назад случайно. Но ставить это целью?
Думаю, в глубине души мне нравится отсутствие выбора, так мне не приходится его делать. Но если копнуть еще глубже? Когда я думаю о том, что никогда не вернусь? Никогда не увижу тот мир и тех людей? Меня охватывает паника. Поэтому, когда Нэн говорит, что знает способ, одна часть меня содрогается от страха… а другая, более глубокая, трепещет от надежды. А потом я слышу её план.
Я ждала от неё магии. Какого-то особого ритуала. Я бы согласилась даже на очевидный вариант: пусть кто-нибудь придушит меня до беспамятства. Но то, что она предложила, было слишком похоже на все те неудачные попытки, которыми я пыталась вернуть себя в этот мир.
Весь её план? Отправиться к особняку Грея. Вернуться на Роберт-стрит, 12, войти внутрь, и тогда «завеса», как она её называет, истончится, и я смогу шагнуть сквозь неё.
Я ценю, что она сделала это для меня напоследок. И я чертовски рада, что она велела маме не давать мне видео до её смерти, так мне не пришлось говорить ей в лицо, что это не сработает.
Когда видео закончилось, вошла мама.
— Я надеялась на что-то более креативное, — сказала я. — Учитывая все эти лекарства.
Мама подавила смешок и обняла меня.
— Я знаю.
— Даже если допустить, что это сработает, — продолжала я, — как мне это провернуть? Постучаться к незнакомцам и попроситься войти?
Мама замолчала. Когда я подняла на неё взгляд, она произнесла:
— Этот особняк сдается в аренду. Очень дорогое отпускное жилье. Семья, которая снимает его сейчас, съезжает завтра утром. Появилось «окно».
Мое сердце екнуло от надежды, но я тут же отогнала её резким кивком.
— Это не сработает, мам.
— Скорее всего. Но я его забронировала. Как минимум ты сможешь показать нам, где жила эти шесть месяцев, и мы проведем чудесную ночь в шикарном доме. — Она похлопала меня по плечу. — А теперь иди к отцу: он составил список газет и инструкцию, как лучше составить викторианское частное объявление.
Мне хотелось сказать, что это бесполезно. Хотелось рухнуть в кресло и утонуть в горе по Нэн, в разочаровании от её «решения» и в чувстве вины за это самое разочарование. Вместо этого я просто сказала: «Спасибо», и поцеловала маму в щеку. Она снова обняла меня, а затем добавила:
— После урока по объявлениям я хочу, чтобы ты рассказала мне о своем последнем деле с мумией. Посмотрим, сможем ли мы раскрыть его вместе.
Той ночью мы действительно обсуждали дело о мумии. Мы с мамой перебирали версии, пока не заметили, что папа уткнулся в свой телефон.
— Уже скучно? — спросила я. — Я думала, ты любишь детективы.
— Не уверена, что он их действительно любит, — вставила мама, — учитывая, что он всегда пролистывает до конца.
— Что?! — возмутилась я. — Серьезно, пап?
Он выглядел оскорбленным.
— Я потом возвращаюсь и дочитываю. Я заглядываю в конец, только чтобы проверить свою версию.
— Это всё равно читерство. — Я посмотрела на телефон в его руке. — Погоди. Ты пытался заглянуть в конец? Узнать, было ли раскрыто преступление?
— Возможно.
— И ты нашел его в сети?
— Это уникальный случай. В свое время он наделал много шума в прессе.
— Ну и «кто убийца»? — спросила я.
— А кто это тут у нас пытается пролистнуть до финала? — усмехнулся он, убирая телефон в карман.
Я потянулась за своим телефоном, но папа его перехватил.
— Никаких спойлеров. Твоя Нэн не хотела, чтобы ты что-то вынюхивала о своей жизни там. А что касается того, кого осудили — это будет спойлером только в том случае, если этот человек действительно совершил преступление.
— Так кто это был?
Он помедлила, а затем произнес:
— Селим Авад был осужден за убийство своего зятя и юной ассистентки доктора Грея, которую он задушил в туннеле. Неделю спустя она скончалась от полученных травм.
Воздух застрял у меня в легких.
— Меня. Его осудили за мое убийство, из-за чего он автоматически стал выглядеть и убийцей сэра Аластера.
Папа кивнул.
— Экономка дала показания, что вы вдвоем отправились в туннель, услышав, что Селим крал артефакты у своего зятя.
Миссис Уоллес дала показания. Значит, она выжила.
Отец продолжал:
— Её вырубили, а тебя задушили. Хотя она не видела нападавшего, лорд Мьюир «заметил» мистера Авада, убегающего с места преступления.
— То есть лорда Мьюира, который на самом деле меня и душил.
— Он подставил Селима Авада, — пробормотала мама. — Начав с того вброса, который ты подслушала на рынке.
Я посмотрела на неё и поморщилась.
— Ну конечно. Было странно, что торговец на рынке так много знал о том, кто поставляет артефакты. Ему скормили историю, которая в случае чего вывела бы на Селима. Так что случилось с Селимом…? — Я осеклась.
Я знала, что ждало Селима Авада. Что ждало всех осужденных убийц в то время. Петля палача.