Солнце едва поднялось над горизонтом — между ним и нами были лишь миллионы миль пыли да тонкий слой атмосферы. Жара уже ощущалась кожей, несмотря на ветер, хлещущий в кузове грузовика. Бенедикт сидел, втиснувшись в один угол, я — в другой. Его колючая щетина явно его раздражала. Я и сама не чувствовала себя свежей ромашкой. Говорить было невозможно из-за ветра, и я наблюдала за тонкой струйкой дросса, кружащей по кузову, завиваясь в вихрях и словно выжидая, к кому бы прицепиться.
Это меня чертовски раздражало, и я наконец потянулась к нему. Маленький сгусток заколол кожу, будто собираясь прорваться, и когда я обернула его пси-полем, знакомое ощущение оказалось почти таким же, как тогда, с тёмной материей, прежде чем я свела своё поле и вселенную в резонанс.
Я делаю его инертным? — подумала я, перекладывая его в карман. Бенедикт вскинул на меня глаза, и я пожала плечами, чувствуя холодные уколы в пальцах. То, что я сделала дросс, который профессор Браун дал мне на выпускном экзамене, инертным, имело куда больше смысла, чем то, что он дал мне «плохой» дросс. Десять лет… Как я могла не разобраться раньше? Я и правда была настолько очевидной? Или это действительно так трудно было распознать?
— Всё в порядке, Петра, — сказал Бенедикт; его слова едва пробивались сквозь свист ветра.
— Что именно в порядке? — спросила я, чувствуя неловкость, и он покосился на Херма, прежде чем подтянуться ближе.
— Что бы тебя ни тревожило, — сказал он, устраиваясь так, что его плечо почти коснулось моего.
Мысль вспыхнула во мне: воспоминание, как он кричал мне с улицы — пьяный, злой, потому что я ушла. Я бы переживала, но, вероятно, была первой, кто когда-либо так поступил с ним. Он не был жесток — просто… растерян и не знал, куда девать злость.
— Ты переживаешь из-за своей тени? — предположил он, оглядывая дорогу позади нас в поисках пылевого следа.
— Она у меня в кармане, Бенни, — сказала я резче, чем хотела. — Всё магическое сообщество считает её смертельно опасной, и я не понимаю, почему она до сих пор не пытается убить нас обоих.
— Можно посмотреть? — спросил он, и мои губы сами разошлись. — Ну, если её можно вынести на солнце.
Он хочет её увидеть? Я вдохнула, задержала дыхание и выдохнула.
— Не знаю, — сказала я, нахмурившись. — Наверное, стоит это проверить. А если она нападёт на тебя?
— Она могла сделать это уже сотню раз, — Бенедикт прищурился. — Если солнце ей не вредит, я хочу её увидеть.
Я и правда не знала. Она нашла меня на рассвете, а на базе сепаратистов напала на охрану, когда солнце уже село. Но когда она покинула тело Плака и спряталась в моём лодстоуне, солнце было в зените.
Мир странен: тьма может прятаться от света — а может и нет. Иногда единственный способ узнать, что именно ты держишь в кармане, — это вынести это под солнце и посмотреть, что произойдёт.
— Я могу попробовать, — сказала я и сунула руку в карман, замирая от отупляющего холодного покалывания, бегущего по костям ладони до самого черепа. Дрожа, я обернула тень пси-полем, и ощущение ослабло. Я взглянула на Бенедикта, на его нервную улыбку, и, собравшись, вытащила её — дёрганую, неуверенную.
— Ну, поехали, — сказала я, осторожно вытягивая чёрный завиток дыма и стараясь держать его в тени кабины. Тень ощущалась как масло и вода одновременно, перетекая из ладони в ладонь — колкая и острая, мягче меха и холоднее зимнего железа. Чувства то усиливались, то спадали, крепли по мере того, как тень будто начинала предугадывать движение: оформлялась голова, поднималась, словно спрашивая, что я делаю.
— Прости, — прошептала я, замирая, и тень обвилась вокруг пальцев, сжимаясь так, будто ей нравилось тепло моей руки, и собралась в более уверенную форму. — Чтоб тень плюнула, не может же она всё ещё быть голодной. Я только что дала ей клочок дросса.
Губы Бенедикта изогнулись.
— «Чтоб тень плюнула»? Ты ругаешься мило.
— Ну да, попробуй сам подбирать серьёзные слова, когда тебя усыновляет вся школьная система. Мне было восемнадцать, но все обращались со мной так, будто мне десять. Впрочем, какое-то время я и вела себя на десять.
Тень продолжала мерцать и искриться, посылая в меня маленькие уколы желания, пока я не выхватила ещё один блуждающий клочок дросса с рукава Бенедикта, не обернула его пси-полем и осторожно не протянула.
В извилистом, пугающе быстром движении тень-змея метнулась к нему. Ледяные иглы вонзились в меня, когда она поглотила и мои пальцы, и дросс, и я смотрела, как расправляются широкие крылья, накрывая дросс, как птица — добычу.
Крошечные отблески света мерцали в её абсолютной глубине, и я подняла её повыше, разглядывая, пока она была занята.
— Хм. Скажи, когда захочешь ещё, ладно? — сказала я, не ожидая ответа. — И перестань выедать дросс из моей резинки для волос.
Бенедикт усмехнулся, когда насытившаяся тень обмякла и растеклась лужицей в моей ладони, посылая в меня маслянистые импульсы мелких уколов.
— Похоже, рассеянный свет её не беспокоит.
— Да, но я не собираюсь вытаскивать её на солнце, — сказала я и уставилась на чёрную лужицу, желая, чтобы она ушла в мой кулон, а не обратно в карман.
— Ты ему веришь? Насчёт того, что случилось с твоим отцом? — спросил Бенедикт.
Я посмотрела на Херма сквозь толстое стекло грузовика. Окно я закрыла, когда мы выехали на основную дорогу, и пожилой мужчина с тревогой вглядывался сквозь затемнённое стекло, высматривая вертолёты или дроны.
— Звучит правдоподобно, — сказала я. — Правдоподобнее, чем то, чему нас учат.
Бенедикт тоже осматривал кактусы и деревья паловерде, нахмурившись.
— Согласен. Иногда так и не узнаёшь, почему люди делают то, что делают. Даже в конце. Это как твоя удача — и хорошая, и плохая, всё в одном узле. — Его взгляд остановился на мне. — Я вообще не вижу в тебе тени. Только свет. Никогда бы не подумал, что буду рад собственной слепоте.
В его волосах застрял маленький клочок дросса, и я вытащила его, скомкала и сунула в карман, чтобы выманить маленькую тень-змею обратно в укрытие. И действительно, она последовала за ним, прочертив ледяную дорожку по моей руке и исчезнув в кармане, где свела мне бок ноющей холодной судорогой.
Боже, ну почему ты не припаркуешь свою ледяную задницу в том лодстоуне? Но я знала почему. Наверное. Ей нужен был камень побольше. К сожалению, кроме ежегодной выставки камней и минералов в Тусоне, был только один способ раздобыть лучший — и он наполовину погребён под завалами.
— Рассказ Херма многое объясняет, — сказал Бенедикт ободряюще нейтральным тоном. — И я всегда верил, что ткачи когда-то существовали. Отсюда и появилась моя идея — попробовать обезвреживать дросс в большом масштабе. Говорили, именно это ткачи и делали. Они делали дросс безопасным. — Он медленно вдохнул, глядя на мой карман. — Как бы это ни пугало, я не видел ничего, что это опровергало бы.
— Это звучит не так уж страшно, — сказала я, но сомневалась, что в реальности всё так просто. Должно быть что-то ещё, если древние маги так обезумели, что попытались устроить геноцид целой группе своих же.
— Херм думает, что я могу направлять тень, — сказала я. — Ты понимаешь, насколько это опасно?
— Да. — Бенедикт посмотрел на горизонт. — Но ты не тень.
— Бенни… — запротестовала я, когда ветер швырнул волосы мне в глаза.
— Ты не тень, — повторил он, и я опустила взгляд на его руку, когда он взял мою.
— И всё же… — сказала я, не понимая, зачем он это сделал, но и не собираясь отдёргивать ладонь. — А вдруг он мне врёт? — прошептала я. — Вдруг я на самом деле использую дросс?
Бенедикт покосился на закрытое окно между нами и Хермом.
— Не думаю. Херму ты нужна. Я слышал, как он это сказал. Он не хочет быть один, и пусть это звучит как пустые слова — в таком никто не любит признаваться. Особенно когда это правда. Думаю, он видит в тебе единственного человека, который мог бы простить его за то, что он сделал.
— Думаешь, мне стоит ему доверять? — спросила я тихо, и уголки губ Бенедикта дрогнули.
— Чёрта с два. Но, как ты могла заметить, я так себе судья человеческих характеров. — Он отпустил мою руку и провёл ладонью по щетине. — До сих пор не верится, что я предложил Эшли работу. Дважды.
— Ну да, только ты не сдавал ей жильё бесплатно два года, — пробормотала я, ковыряя шнурки. Они были в пыли, но целы — в отличие от его парадных туфель, которые пережили столько схваток с дроссом, что превратились в лохмотья: носки разодраны, шнурки спутаны, в щелях застрял помёт ящерицы. — Я просто хочу вернуться в Сент-Унок. Починить хранилище, если оно ещё разбито. Выжить. Помочь оставшимся чистильщикам придумать версию, которая убедит мир, что нас не существует.
— Это план на первую неделю. А дальше? — мягко подтолкнул он, и я подтянула колени к груди, обняв их.
— Не знаю, — тихо сказала я, прежде об этом не задумываясь. — Если меня не выгонят… может, позволю Херму чему-нибудь меня научить. Он, вероятно, знает о ткачах больше, чем кто бы то ни было.
Бенедикт издал одобрительный звук, а я перевела взгляд на пустыню — впереди уже проступали признаки цивилизации.
— Если меня выкинут, я бы не отказалась немного поездить, — сказала я с улыбкой. — Я почти не выбиралась из Сент-Унока. У папы была работа, а после его смерти мне едва хватало сил удержать квартиру. Я не жалуюсь, но кажется, что все в Сент-Уноке откуда-то приехали. У них есть истории. Любимые рестораны, в которых я никогда не побываю, воспоминания, к которым я не могу отнестись.
Я взглянула на Бенедикта и снова на горизонт. Крупные, угловатые здания уже виднелись вдали — пока ещё далеко, но с каждой милей ближе.
— Херм, похоже, знает, что делает. Кто знает? Может, я найду пару ткачей среди чистильщиков. Иначе это, наверное, единственный способ, которым я когда-нибудь снова схожу на свидание.
— Ты серьёзно?
В голосе Бенедикта звучало изумление, и я подняла голову, поражённая выражением его лица.
— Петра, ты самая раздражающая, упрямая и при этом потрясающая женщина, которую я когда-либо встречал. Тот свет, который я в тебе вижу… он невероятный. Как ты думаешь, почему я попросил Райана назначить тебя в мой проект?
Попросил? Скорее потребовал, подумала я. Он… я ему нравлюсь?
— Ты видишь во мне свет? — спросила я, и он чуть улыбнулся.
— Всегда. С того дня, как увидел тебя на качелях — ты раскачивалась выше всех. Я не должен был игнорировать то, что дросс, к которому ты прикасалась, становился инертным. Если бы я тогда притормозил, прислушался, попытался понять, почему лабораторная тень срабатывала на дросс после твоего касания, хранилище не взорвалось бы, и мы не мчались бы сейчас по дороге в половине седьмого утра, уходя от магических рейнджеров.
Мне удалось выдавить тонкую улыбку, но она быстро погасла.
Бенедикт опустил глаза и тихо хмыкнул.
— Хотел бы я быть больше похожим на тебя.
— На меня? — Я вытащила изо рта растрёпанные ветром волосы, ошеломлённая.
Он кивнул.
— Я бы в одно мгновение отказался от магии, если бы мог видеть дросс. Тогда, может быть, мне не понадобилось бы столько помощи.
Его взгляд был прикован к горизонту, и меня вдруг кольнула мысль: а вдруг я всё это время неверно его понимала? Может, те мнимые уколы в мой адрес были всего лишь злостью на самого себя.
Приглушённый удар в стекло заставил меня вздрогнуть. Я обернулась — Херм пытался сдвинуть окно. Бенедикт наклонился, помогая его открыть, и Херм повернулся к нам, бросив быстрый взгляд на дорогу.
— Ближе к городу я грузовик не поведу! — крикнул он.
Я окинула взглядом тяжёлую промышленную зону, почти вплотную подступающую к дешёвым жилым кварталам. Я отлично знала, где мы.
Я наклонилась к окну.
— По этой дороге есть съезд к велодорожке, — сказала я, указывая вперёд. — Можем припарковаться. Дальше пойдём по наземным улицам. До кампуса отсюда около мили.
— По солнцепёку? — прищурился Бенедикт.
— По солнцепёку, — подтвердила я. — Ты можешь всё, что может Лев.
Херм свернул на дорогу, на которую я указала, грузовик замедлился.
— Рад уже тому, что мы не встретили этого мелкого ублюдка, — пробормотал он, следуя указателям к велодорожке Гулберт-Уош.
— Можем припарковаться здесь, — сказала я, осматривая маленькую стоянку с её пафосным «сортиром» из камня. — Наполним бутылки водой. — Я замялась: возникла ещё одна насущная потребность. — Мне бы в туалет.
— Мне тоже, — сказал Херм и резко посерьёзнел, заняв первое попавшееся место, развернув грузовик и остановившись тревожно резко. Без ветра солнце сразу стало казаться ещё жарче. Херм выскочил из машины, хлопнув дверью, и, ссутулившись, направился прямиком к туалету. Он был один, и я поникла, смирившись с ожиданием.
Впрочем, «прямиком» — это насколько позволяла вымощенная дорожка, петляющая среди кактусов и пустынных арт-объектов.
Тишина после постоянного ветра оглушала. Я неловко перебралась к заднему борту, собираясь слезть. Бенедикт легко перемахнул через край кузова; его приглушённый стон заставил меня улыбнуться. Он опустил задний борт для меня.
— Спасибо, — сказала я, спрыгивая, и он кивнул, глядя на поток машин неподалёку. Главная дорога не была оживлённой, но здесь царила почти мёртвая тишина — лишь несколько припаркованных машин с пустыми велокреплениями.
— Ты знала про это место, — сказал он, скорее утверждая, чем спрашивая.
— Ты говоришь так, будто это тайна. — Его лодстоун весело блеснул в кольце, и я спрятала свой кулон под рубашку. — Да, — добавила я, когда стало ясно, что он ждёт продолжения. — Я бываю здесь почти каждые выходные, если погода нормальная.
— Жарко, — заметил он, всё ещё глядя на дорогу. Из туалета донёсся характерный звук смыва.
— Ну, сейчас бы я сюда не поехала, — сказала я, и его взгляд метнулся ко мне.
Дверь туалета громко хлопнула. Я схватила из кузова пару пустых бутылок и двинулась вперёд.
— Сейчас вернусь, — сказала я. Бенедикт кивнул.
Двигаться было приятно, и я размахивала руками, шагая к Херму.
— Миля? — спросил он, когда мы поравнялись, и я кивнула.
— Можно вызвать «Убер», — предложила я, и лицо Херма расплылось в широкой ухмылке.
— А-а-ах, это уже может стоить риска. — Он коснулся моей руки, и я замедлилась. Ты ему нужна, — всплыли слова Бенедикта. — Я весь пропотею, — пожаловался Херм, его голос становился тише по мере того, как он возвращался к грузовику.
Я улыбалась, заходя в просторный туалет. Называть его сортиром было не совсем честно, но близко к тому: водопровод, раковина и табличка, уверяющая, что вода пригодна для питья.
Наверное, на ночь его запирали, чтобы он не превращался в мини-квартиру для бездомных пустыни, но для города это была небольшая цена за то, чтобы велосипедисты справляли нужду там, где положено.
Моя улыбка исчезла, когда я посмотрела в треснувшее зеркало.
— Боже мой… — прошептала я, осторожно коснувшись своих повисших кудрей. Я прижималась к Бенедикту вот в таком виде? Волосы висели тусклыми прядями, на щеке — грязь. Про джинсы я вообще думать не хотела. Больше никогда их не надену. Сгорая от стыда, я умылась, не обращая внимания на то, что мыло пахло дешёвым дезинфектором.
Я оставила одну бутылку наполняться в раковине, пока пользовалась туалетом — после двух дней неопределённости и батончиков мне требовалось немного больше времени. Я не удивилась, когда Херм просигналил, чтобы я поторопилась.
— Иду! — крикнула я, моя руки, зная, что он меня не слышит в моём маленьком бетонном убежище восемь на шесть футов, но всё равно крича. — Через десять минут в дороге ты сам захочешь эту воду, — пробормотала я, наполняя вторую бутылку и закручивая крышку.
Но раздражение мгновенно сменилось недоверием, когда я услышала рёв двигателя и треск гравия — грузовик рванул с места.
— Бенни? — Адреналин обжёг меня, когда я метнулась к двери. Я застыла с раскрытым ртом: Херм и Бенедикт выскочили обратно на дорогу, сорвавшись с визгом шин, а за ними по пятам нёсся знакомый военизированный «Хаммер».
Пульс грохотал в ушах. Бенни…