ПОЛУНОЧНОЕ СВИДАНИЕ
Я теряюсь в снах о крови и огне, но мой сон грубо прерывает тяжелая ладонь, зажимающая рот. Распахнув глаза, я инстинктивно выгибаюсь на кровати и вцепляюсь в чужую руку, но тут же ослабляю хватку, когда перед глазами всплывает пара затуманенных янтарных глаз.
Коул.
Он качает головой, смахивая с лица пряди каштановых волос, и прижимает указательный палец к мягким губам.
Тихо… поняла. Я бросаю быстрый взгляд вправо, где к нам спиной лежит Дэриан: ровное, медленное дыхание — единственное движение его тёмной фигуры. Окидываю взглядом окна, дверь. Как, во имя всех преисподних, Коул умудрился пройти через замки, не издав ни звука? И почему он снова шатается по городу после отбоя?
Коул палец за пальцем убирает загрубевшую ладонь от моего рта, продолжая буравить меня взглядом, напоминая о необходимости молчать. Я киваю, и он отступает от края кровати, протягивая мне раскрытую ладонь. Медленно сбросив простыню, я свешиваю ноги. Вложив руку в его ладонь, я поднимаюсь с его помощью, и Коул жестом указывает на мои сапоги на полу. Я смотрю на него снизу вверх, вскинув бровь.
За все те годы, что мы знаем друг друга, нам не нужны слова, чтобы понимать друг друга. Он снова кивает на сапоги. Я натягиваю их, зашнуровываю, и едва я успеваю выпрямиться, как он набрасывает мне плащ на плечи и застёгивает пряжку у горла. Как только я натягиваю перчатки Мардж, он берёт меня за руку и ведёт к выходу. Приоткрыв дверь, Коул внимательно осматривает улицу во всех направлениях, после чего вытягивает меня наружу и бесшумно прикрывает за нами дверь. Я сжимаю его ладонь, безмолвно спрашивая, что вообще происходит.
Он сжимает мою руку в ответ: всё в порядке.
Мы крадёмся вдоль фасада здания, моё сердце глухо колотится в груди. Куда он меня ведёт? Коул резко оборачивается ко мне, снова прижимая палец к губам. Его взгляд падает на землю, палец всё ещё у рта, вся фигура напряжена, пока он вслушивается в ночные звуки. Выждав несколько замерших секунд, он без единого слова ведёт меня через улицу за улицей в северную часть Мидкипа. Едва мы ныряем за угол в залитый тенями переулок, он поворачивается ко мне, но я опережаю его прежде, чем он успевает открыть рот.
— Какого чёрта ты вытаскиваешь меня из постели после комендантского часа? Ты хоть понимаешь, что это нарушение…
— Только не для меня, — перебивает он, не давая мне закончить. — Я пакт крови не заключал.
— Да, но я…
Он сжимает пальцами моё плечо у основания шеи, наклоняясь ближе, чтобы я слушала внимательно:
— Послушай, я не знаю, сколько у нас времени, но я кое-что видел сегодня в кабинете Сетана, когда мы обсуждали возвращение нашего оружия.
— Тони говорила, что нам должны были вернуть его ещё сегодня днём. Ты что, разозлил Сетана? — спрашиваю я.
— Нет. Мне сказали, возможно, завтра. Некоторые его солдаты нервничают из-за мысли, что нам снова раздадут клинки. Но дело не в этом. Я должен тебе кое-что показать, и не думаю, что ты поверишь мне на слово, пока не увидишь сама.
— Что именно? — шепчу я.
Он внезапно вскидывает голову, глядя на главную улицу, затем резко тянет нас обоих вниз, заставляя присесть, и прижимает меня спиной к стене. Прямой обзор улицы перекрывают две стопки деревянных ящиков. Его руки всё ещё удерживают меня за плечи, а предельно сосредоточенный взгляд прикован к дороге за ящиками. Эти его проклятые богами нервные подёргивания пальцев передаются моим мышцам, заставляя тревогу внутри взмывать вверх.
Что будет, если нас поймают? Меня они убить не могут… или, по крайней мере, я надеюсь, что не станут. Но что будет с Коулом?
Размеренные шаги приближаются, становясь всё громче и громче, пока не достигают пика и не начинают постепенно затихать. Коул наконец поворачивает лицо ко мне; мы так близко, что я замечаю бисеринки пота у него на лбу. Хотя должна признать: в стрессовых ситуациях он соображает куда лучше меня.
Его вопросительно приподнятые брови задают немой вопрос, не требующий слов: Ты готова?
Я киваю.
Он натягивает капюшон плаща мне на голову и заправляет длинные пряди серебристо-светлых волос внутрь, пряча их от посторонних глаз.
— Пошли, — одними губами произносит он и тянет меня обратно к главной улице. Он выглядывает из-за угла переулка, всё так же безошибочно находя мои пальцы и переплетая их со своими.
Он делает это ради моего спокойствия или ради собственного?
Времени разбираться в этом нет: он тащит меня за собой на улицу. Далеко впереди, по дороге, движется группа темных силуэтов, и Коул следует за ними медленным, осторожным шагом. Мы останавливаемся в квартале от кабинета Сетана и скользим в тёмную подворотню, где у кирпичной стены старой таверны выставлены бочки. Выглянув из-за угла, мы видим двух стражников, несущих караул у входа в здание. Они стоят прямо, их взгляды устремлены вдаль.
Коул оттягивает меня назад и расцепляет наши пальцы. Он переворачивает мою ладонь вверх. Быстрыми жестами и чертя слова кончиком пальца по моей перчатке, он набрасывает план.
Мои брови ползут вверх, когда детали складываются воедино. Он хочет послужить приманкой. Отвлечь их на себя, чтобы я проскользнула в кабинет в одиночку, а он присоединился ко мне уже внутри. Я качаю головой. Я даже не знаю, что именно ищу, и не собираюсь рисковать, зная, что если я и проберусь внутрь, он может не успеть ко мне пробиться. Всё это потеряет смысл. Я опускаю взгляд на свои сапоги, лихорадочно ища другой выход. Улыбка трогает мои губы, когда я смотрю под ноги. Я нащупываю расшатанный булыжник мостовой, выковыриваю его наружу и с отнюдь не невинным видом улыбаюсь Коулу.
Я швыряю камень мимо нас в противоположную от стражи сторону, и, как и было рассчитано, оба часовых вздрагивают, переглядываются, после чего один из них направляется в нашу сторону. Коул склоняет голову набок. Его широко распахнутые глаза выражают красноречивое: ты что, нас угробить решила?
Но спорить некогда: приближаясь к нам, стражник вытягивает меч из ножен. Едва он равняется со входом в наш переулок, Коул бросается вперёд, как змея. Он хватает ничего не подозревающего солдата и втягивает его в тень, зажимая мужчине рот тяжёлой ладонью, чтобы заглушить крик, пока я вырываю меч из его пальцев. Быстро, словно сама тьма, Коул смыкает вторую руку на горле бьющегося мужчины и сдавливает пальцы. Я слежу за вторым часовым, всё ещё стоящим у здания, и вздрагиваю, когда жертва Коула задевает ногой камень, и тот с шорохом катится по мостовой.
Второй часовой резко поворачивает голову от замершего посреди улицы камня в нашу сторону.
Сейчас или никогда.
Тяжёлый глухой стук раздаётся позади меня, и Коул встаёт передо мной, пока второй стражник приближается. С ним он проделывает то же самое: быстро затыкает и отправляет второго мужчину в глубокий нокаут. Убедившись, что оба дышат, мы забираем их мечи, срезаем полосы ткани с их туник и стягиваем им запястья и лодыжки импровизированными путами. Коул сминает ещё один кусок ткани в плотный ком и с тенью стыда на лице приоткрывает рот солдата, заталкивая кляп внутрь. Я проделываю то же самое со вторым, после чего мы заталкиваем обоих в пустые бочки, пахнущие прокисшим элем. Закрыв крышки, я выдёргиваю пробки из сливных отверстий, чтобы они не задохнулись.
Я успокаиваю себя тем, что так мы хотя бы выиграем время, если они очнутся. Не теряя ни секунды, мы спешим к кабинету, на каждом шагу оглядываясь через плечо и проверяя все ответвления улицы.
Добравшись до двери, я нажимаю на ручку. Заперто. Проклятье… что ж, попытаться стоило.
Мы с Коулом одновременно поворачиваемся друг к другу, и он кивает в сторону восточной части здания. Отойдя от парадного входа, мы огибаем постройку, пока не добираемся до ряда высоких узких окон. Внутри царит почти полная тьма, лишь смутные очертания мебели разбросаны по комнате.
Коул проверяет окна одно за другим и останавливается на третьем: приложив небольшое усилие, он со скрипом открывает створку. Мы замираем, ожидая, не услышит ли скрип кто-то из соседних домов или патруль, но через несколько неподвижных секунд проскальзываем внутрь. Сердце колотится о рёбра.
Есть что-то жуткое в том, как эта комната выглядит в абсолютной тьме; мой взгляд сразу же приковывает картина, которую исполосовал Сайрус. Тени лишь подчёркивают, с какой яростью было уничтожено полотно. И я якобы прихожусь ему родственницей? С этой правдой мне всё ещё трудно смириться.
Коул делает пару шагов по комнате, своим силуэтом заслоняя половину картины на дальней стене, пока не поворачивается ко мне:
— Что? Что там?
Когда я не отвечаю, он оборачивается, прослеживая направление моего взгляда через плечо к картине, и тихо выдыхает через нос:
— Да уж, у Сетана довольно специфический вкус в обстановке…
Я мотаю головой, прогоняя глухое наваждение, звенящее в затылке:
— Он сказал, это сделал Сайрус. Но я до сих пор не понимаю, зачем хранить нечто настолько изуродованное.
Коул вздрагивает и моргает, словно эта фраза вонзила ему кинжал в самое сердце. Будто я намекала на что-то совсем другое. Прежде чем я успеваю что-либо добавить, он решительно шагает через комнату к столу Сетана и водит рукой по бумагам, оставленным на виду, щурясь в тусклом свете:
— Чёрт… здесь её нет.
Я вздыхаю и подхожу к нему:
— Ты можешь хотя бы сказать, что мы ищем?
— Это была… — он поворачивается к книжному шкафу, просматривая корешки. — Это была книга. Или дневник, скорее всего.
— Он уже показывал мне старый трактат о драконах.
— Нет. Это не исследование о драконах. Там говорилось о разрушении магических уз.
У меня перехватывает дыхание, я моргаю, пытаясь справиться с шоком:
— Вроде…
Коул перестаёт перебирать полки и поворачивается ко мне:
— Да. Вроде разрушения пакта крови.
— Он бы не стал…
— А откуда тебе знать, что не стал бы?
Я открываю рот, чтобы ответить, но медленно закрываю его, когда до меня доходит горькая истина. Я действительно не знаю. Единственное, на что я могу опираться, — это вера Мелайны в отца. Но, возможно, даже это было слепой ошибкой.
Коул снова возвращается к изучению полок:
— Вот именно… и я знаю, что подорвал твоё доверие. Поэтому я хотел, чтобы ты увидела всё сама. Если он собирается разорвать пакт, возможно, ты сможешь прочесть в этом дневнике, как ему помешать.
— Как она выглядит? Я помогу искать.
Он опускается на корточки перед нижними полками богато украшенного книжного шкафа:
— Это была небольшая тонкая книга. Меньше всего, что здесь стоит…
Я подхожу к противоположной стороне стола и выдвигаю ящики.
— Но разглядеть было трудно, — продолжает он. — Мы разговаривали при свечах. А сверху лежала стопка карт и всякого хлама. Всё, что я успел заметить на обложке, — слова «Разрушение магических уз».
Я начинаю перебирать стопки бумаг, сложенные письма, свитки, откладываю в сторону увеличительное стекло и принадлежности для сургучной печати:
— Он не говорил, почему вернулся так рано? Его же не должно было быть несколько дней.
— Нет. Честно говоря, я вообще сомневаюсь, что он уезжал.
— Здесь её нет. — Я вздыхаю и задвигаю ящик, едва не прищемив пальцы между его верхним краем и выступом столешницы. Я замираю, склонив голову набок и вглядываясь в затейливую резьбу на толстом деревянном торце стола.
Щурясь в полутьме, я опускаюсь на колени и веду пальцами по всей длине рельефного узора, пока не нащупываю едва заметный выступ. Зажав его между указательным и большим пальцами, я осторожно тяну на себя. То, что казалось лишь двухдюймовым массивным краем стола, оказывается потайным отделением — шириной ровно в одну книгу, а в глубину вмещающим все две. Внутри, скрытая темнотой, лежит маленькая чёрная книжица.
— Это она? — шепчу я и вынимаю её с такой осторожностью, словно от резкого движения она может развеяться по ветру. Но ему не нужно отвечать: когда я подношу её ближе, я вижу выведенные красным на обложке слова: «Разрушение магических уз».
Коул отрывается от полок, где перебирал тома. На его губах вспыхивает полная надежды улыбка.
— Отлично. — Я бросаю взгляд на окна. — А теперь убираемся отсюда, пока те стражники не очнулись и не подняли тревогу.
Едва мы поднимаемся с пола, в замке входной двери с лязгом поворачивается ключ. Мы переглядываемся, и лица у обоих бледнеют. Добраться до окна и вылезти наружу незамеченными мы уже ни за что не успеем.
Коул жестом указывает на массивный, резной шкаф в углу кабинета, и мы оба бросаемся к нему. Он распахивает одну из створок, я забираюсь внутрь, прижимаясь спиной к задней стенке, и Коул втискивается следом за мной. Мы стоим вплотную, носок к носку, между нами считаные дюймы. Но когда он пытается захлопнуть за собой створку, та не поддаётся.
Я впечатываю книгу ему в грудь, хватаю его за бока и с силой притягиваю к себе. Из лёгких вышибает воздух, когда вся его масса наваливается на меня, и дверь наконец закрывается. Погружая нас в почти абсолютную тьму.
Моё дыхание вздымается и падает в такт с его рваным дыханием; щекой я прижата к его груди. Я не смею убрать руки с его рёбер. Вообще не смею пошевелиться. Единственное движение, которое я себе позволяю, — это дыхание, да и его я заставляю себя выровнять.
Характерный глухой голос Сетана приглушён стенками шкафа, в котором мы прячемся. Но, судя по шагам, он расхаживает по комнате.
— Окраины прочесали?
— Группа солдат уже занимается этим, сэр. Второй отряд выставлен в южной части города на случай, если чужаки попытаются уйти на юг, — отвечает Корвин.
— Артерианцев проверили?
— Ещё нет, сэр. Собирались проверить их комнаты сразу после того, как перекроем границы. Чтобы никто не улизнул.
Проклятье.
Коулу удаётся положить ладонь мне на плечо; он слегка сжимает его, пытаясь успокоить меня: всё будет в порядке. Хотя трудно не замечать, как бешено колотится его собственное сердце в широкой груди, к которой я прижата лицом.
— Мы подумали, вам стоит убедиться, что ничего не пропало — на случай, если придётся допрашивать тех, кого мы схватим сегодня ночью, — продолжает Корвин.
Снаружи доносится шорох шагов, звук выдвигаемых и задвигаемых ящиков. Сердце колотится в ушах при мысли о том, что он вот-вот обнаружит пропажу маленькой чёрной книги из потайного ящика. И подойдёт ближе к шкафу, в котором мы заперты. Коул опускает подбородок мне на макушку. Словно пытается удержать и утихомирить бьющую во мне панику.
— Если поймаете кого-то с моими вещами, не утруждайтесь допросами. Просто убейте, — ровным тоном отзывается Сетан и с грохотом задвигает ящик.
С яростным грохотом.
Я зажмуриваюсь, хотя темнее от этого внутри шкафа не становится. Он точно заметил пропажу. По одному этому удару дерева о дерево — я знаю.
— Сэр, пропавших часовых нашли, — раздаётся незнакомый голос.
— Отведите меня к ним. Корвин, возьми людей и проверь посты на юге.
— Слушаюсь, сэр, — отвечает Корвин.
Тяжёлые шаги затихают вдали, следом щёлкает закрывшаяся дверь. Несколько мгновений мы стоим не шевелясь, слушая бешеную перекличку наших пульсов, пока Коул наконец медленно не вдыхает и не поднимает голову. В шкаф проникает полоска света, когда он подаётся назад и плечом приоткрывает створку. Он перехватывает зажатую между нами чёрную книгу прежде, чем та успевает упасть.
Свет позволяет разглядеть детали. То, как его губы приоткрыты в затаённой тоске, как мягко его взгляд прикован исключительно к моим глазам. Его тёплое дыхание шевелит мои волосы, и волна жара прокатывается вдоль позвоночника. На лбу у него блестит пот, а его знакомый до боли запах заполняет всё это тесное темное пространство.
Когда он делает медленный шаг назад и его тепло исчезает там, где наши тела только что соприкасались, я с ужасом понимаю, насколько отчаянно мне хочется, чтобы он остался.
О… боги. Мои пальцы всё ещё намертво вцеплены в его рубашку на боках. Я разжимаю руки; пальцы одеревенели от того, с какой силой я держалась за него. Он судорожно втягивает воздух, и это движение стирает оцепенение с его лица. Прочистив горло, он прячет книгу под мышку и выбирается из шкафа. Затем протягивает мне руку, помогая выйти наружу.
Мы не смеем проронить ни слова. И без того ясно, насколько жизненно важно вернуться до того, как наше отсутствие заметят. Мы выскальзываем из кабинета через окно, минуем переулок, где вырубили часовых, и петляем по тёмным кривым улочкам Мидкипа. Мы близко. Настолько близко, что сердцебиение начинает замедляться, когда я узнаю улицу, на которой находится моя комната. Но стоит нам завернуть за угол, как Коул резко разворачивается ко мне, его глаза дико блестят.
— Прости, — шепчет он.
— Что…
Он впечатывает маленькую книгу мне в грудь, подхватывает меня под бёдра и с лёгкостью вздоха отрывает от земли, прижимая спиной к каменной стене переулка. Воздух одним махом вышибает из моих лёгких, когда лопатки встречаются с твердой кладкой. И внезапно.
В то же мгновение.
Губы Коула накрывают мои. Лишая меня каждого вдоха, пока он всем телом вжимается в меня. Требовательно. Умоляюще. И отчаянно — со всей той тоской, в которой мне так не хочется себе признаваться. Он не оставляет между нами ни единого дюйма, наваливаясь так, будто от этого зависит его жизнь. Будто всё его существование держится только на нас двоих, и если мы разомкнём объятия, оно рухнет на камни и разлетится на миллионы не склеиваемых осколков.
Шаги сворачивают в переулок.
И тогда до меня доходит.
Инстинктивно я обвиваю руками его шею и крепко смыкаю ноги вокруг его талии, притягивая его ближе. Выгнув спину у стены, я изо всех сил прижимаюсь к нему грудью, чтобы спрятать зажатый между нами дневник. Коул издаёт согласный стон прямо мне в губы. Знак понимания. Но боги, этот низкий горловой звук отдаётся морозной дрожью по всему позвоночнику. Одна его рука соскальзывает с моего бедра, и он ещё плотнее вжимается между моих ног. Я невольно тихо стону.
О, проклятье. Это совершенно не то давление, которое мне сейчас нужно. И уж точно не те губы. Не тогда, когда я до безумия на него зла. Не тогда, когда каждое касание его рта и глухой стук его пульса о мою грудь грозят начисто стереть память обо всём случившемся. Кожу покрывают мурашки, нежное покалывание оседает на нервах, словно свежий снег, с каждым новым нажимом его губ.
Не смей. Даже не думай об этом, Кэт.
Но боги… это невозможно контролировать. Смесь желания и привычной нежности затапливает вены, собираясь жаром между бёдер там, где он прижимается ко мне. Весь переулок растворяется, грохот моего собственного сердца заглушает звук приближающихся шагов.
Остановись. Но я не могу. Мы не можем. Ты не должна так прикасаться к нему — не тогда, когда он помолвлен с другой.
Коул упирается ладонью в стену над моей головой, а я хватаю его за затылок, притягивая к себе и проводя языком по его нижней губе. Чёрт, это было ошибкой. И он тоже это понимает. Он прерывает поцелуй, прерывисто дыша, и смотрит на меня из-под полуприкрытых век — отчасти с предостережением, отчасти с выворачивающим душу желанием.
Группа теней падает на мостовую с главной улицы, и я снова притягиваю его к себе. Времени на раздумья нет. Наши губы сталкиваются вновь в водовороте жара и безудержной, неоспоримой жажды. Отвоёвывая друг друга с каждым движением, с каждым толчком. Словно это поединок. О, как же я скучала по этому. Как же я этого хотела. Как я изголодалась по тому, кем мы были когда-то.
— Какого во имя всех миров… — бормочет чей-то голос.
Что ж, мы выглядим убедительно. Пожалуй, даже слишком. Я отрываюсь от губ Коула; дыхание шумное и неровное, пока затуманенный взгляд фокусируется на тех, кто нас нашёл.
Сетан стоит в окружении нескольких стражников; все они застыли в оцепенении. Впрочем, надо отдать Сетану должное: он мгновенно стирает удивление с лица, возвращая привычную маску презрения:
— Полагаю, разговоры о братских чувствах были лишь прикрытием?
Коул даже не пытается отвести от меня взгляд. Его потемневшие глаза неотрывно смотрят на мои губы. Вместо того чтобы отстраниться, он утыкается лбом в изгиб моей шеи с надломленным вздохом, не требующим объяснений. Он хотел этого поцелуя. Нуждался в нём так же отчаянно, как в очередном глотке воздуха. И боги, неужели я настолько ужасна, если признаюсь себе, что нуждалась в нём не меньше?
— Да, — отвечаю я Сетану и выдыхаю, сбрасывая тиски, сжимавшие горло и грудь. — Лишь прикрытием.
Долгий вдох, который Коул делает у моей шеи, обжигает кожу. Словно он собирается с духом перед прыжком в ледяную воду. Он отрывает голову от моего плеча и переводит взгляд на Сетана.
Сетан прищуривается:
— Вы ведь понимаете, что оба согласились соблюдать комендантский час?
— Я… — я прочищаю горло, чтобы избавиться от сухости, скребущей связки. — Да. Простите… мы просто…
Я смотрю на Коула, боковым зрением следя за дневником, всё ещё зажатым между нашими телами. Его каштановые волосы растрёпаны, губы приоткрыты, пока он пытается восстановить дыхание.
— Любые внеурочные любовные утехи не отменяют комендантского часа, Катерина, — отчитывает Сетан, а затем поворачивается к стоящим рядом стражникам: — Проводите их по комнатам.
Коул откашливается, всё ещё крепко держа меня за талию и прижимаясь торсом к моему телу:
— Можем ли мы… уделить минуту тому, чтобы привести себя в порядок перед возвращением?
Сетан делает небрежный жест рукой и отворачивается, давая нам подобие уединения; стражники следуют его примеру. Коул опускает меня на ноги, перехватывает зажатый между нами дневник и быстро выправляет рубашку из штанов. Он оттягивает пояс вниз, обнажая рельефные кубики пресса и изгибы тела, ведущие к его…
Я осекаюсь и отвожу взгляд в сторону Сетана, приглаживая волосы на затылке, пока Коул заталкивает дневник за пояс штанов спереди и натягивает сверху рубашку. Пульсация желания утихает, щеки заливает румянец от того, как Коул неотрывно смотрит на меня. Словно я единственная женщина во всем мире. Мы вдвоём подходим к Сетану и остальным стражникам. Он и его солдаты окидывают нас оценивающими взглядами, но, к моему облегчению, обыскивать не начинают.
Взгляд Сетана звучит как смертный приговор:
— Больше не попадайтесь мне после наступления комендантского часа. Ясно?