СТАРШИЙ БРАТ
Силуэт Мелайны исчезает среди далёких деревьев по дороге к Мидкипу. Я сажусь рядом с Дэйшей, устраиваясь между её шеей и плечом и с удовольствием принимая её тепло. Кладу голову на чёрную, шершавую чешую, а она приподнимает крыло и накрывает меня им.
Её спокойное дыхание убаюкивает, и мы сидим в ночной тишине. Нарушает её лишь шум течения реки перед нами. Я борюсь с тяжелеющими веками, которые вот-вот сомкнутся, смотрю, как вода скользит мимо, поблёскивая в лунном свете, а потом проваливаюсь в сон.
***
Чернота сна превращается в комнату, залитую золотистым светом. Солнце льётся через окна, и пылинки танцуют в лучах, протянувшихся через помещение. Где-то вдали звенит певучий щебет птиц.
Я оглядываюсь и сразу узнаю деревянный стол с несколькими шаткими стульями.
Входную дверь.
Самодельный очаг.
Это мой дом в Пэдмуре.
Я тут же перевожу взгляд на стену, где много месяцев спустя мама вырежет: «Секреты не умирают. Их просто хоронят в могиле».
Но сейчас стена совершенно гладкая.
Кто-то касается моего затылка, и я резко пытаюсь обернуться, но волосы не дают.
— Перестань, Кэт! Так я тебе ещё больше волос выдеру! — отчитывает меня мальчишеский голос за спиной.
Голос, которого я не слышала годами.
Сердце сжимается, словно скомканный лист бумаги, и я с трудом заставляю себя вдохнуть.
Я сплю?
Снова пытаюсь повернуться и увидеть его лицо, но удаётся сместиться всего на пару сантиметров вправо. Волосы болезненно натягиваются у корней, не позволяя развернуться полностью.
— Да посиди ты спокойно! Я почти доплёл косу! — огрызается мальчик.
— Ты слишком сильно тянешь!
Голос мой, но… гораздо младше. Он разносится вокруг странным эхом, словно круги по далёкому озеру.
— Ничего не сильно! — возмущается мальчик.
— Сильно! Ай! Мама! — зовёт маленькая я.
Справа, из коридора, ведущего к маминой комнате, доносятся шаги. И следом — её звонкий голос, такой ясный, каким я не слышала его уже много лет:
— Вы двое, хватит препираться! Кэт, сиди спокойно и не мешай брату. Он просто пытается тебе помочь.
Я стискиваю зубы, стараясь не обращать внимания на боль, и пытаюсь повернуться к ней, но комната расплывается и закручивается.
Воспоминание словно тает, становится жидким, а затем застывает уже совсем другой сценой.
Маленькая дрожащая рука сжимает старое гусиное перо над мятым листом бумаги. Примерно четверть страницы заполнена двумя одинаковыми, совершенно неразборчивыми словами.
Дрожь отдаётся во всём моём теле.
Это моя рука.
Я снова маленькая.
— Ещё раз, — бодро говорит брат у меня за плечом.
Я опускаю перо и веду чернильным кончиком по листу, но на смятой бумаге он то и дело скачет в стороны.
— Не получается! — хнычу я.
— Потому что не надо было так быстро сдаваться! Если бы ты с первой попытки не скомкала бумагу от злости, она до сих пор была бы ровной. Хочешь научиться хорошо писать — надо тренироваться.
— Не хочу я тренироваться! У меня всё равно плохо получается!
— Дай сюда! — рявкает брат и обхватывает мою руку своей.
Его ладонь лишь немного больше моей, но он держит её уверенно и твёрдо, направляя перо по странице. Закончив подпись, отпускает меня, и я роняю перо на стол.
С его помощью два слова, которые я снова и снова пыталась написать, наконец становятся разборчивыми.
Katerina Blackwind.
— Видишь? — фыркает он. — Перестань так быстро сдаваться, и, может, у тебя хоть что-нибудь начнёт получаться.
Я по-детски скрещиваю руки на груди и откидываюсь на спинку стула.
— Просто ты лучше меня.
— Нет. Я старше тебя. Я пишу на четыре года дольше, так что не сравнивай себя со мной.
Я заставляю себя повернуться к нему.
Борюсь с какой-то невидимой преградой, не позволяющей мне сдвинуться.
От отчаяния уже злость берёт — я просто хочу увидеть его проклятое лицо—
Воспоминание сдвигается и рассыпается, словно песок, подхваченный невидимым ветром.
Всё снова становится чёрным.
Но вокруг слышатся два прерывистых, испуганных дыхания, а мой пульс грохочет всё громче.
— Не смотри, Кэт, — напряжённо приказывает брат.
Холодные ладони прижаты к моему мокрому от пота лицу. Я открываю глаза, и сквозь щели между пальцами пробивается свет. Чья-то рука крепко сжимает моё плечо — одновременно успокаивая и пугая.
Ничего не могу с собой поделать.
Мне страшно до ужаса, но болезненное любопытство всё равно сильнее.
Я чуть раздвигаю пальцы и подглядываю.
— Я сказал, не смотри! — рычит брат.
Я вздрагиваю. Ужас холодом ползёт по позвоночнику.
— Что происходит? — всхлипываю я.
— Ничего! Всё будет хорошо, не бойся. Просто закрой глаза и оставайся здесь. Ладно? Ты меня поняла? Просто не открывай глаза—
Пронзительный крик разбивает тревожную тишину, и я начинаю плакать.
Ладонь тут же зажимает мне рот.
— Тише, а то она тебя услышит! — шепчет брат у самого уха.
Снова раздаётся крик.
Я прячу лицо в ладонях, сворачиваюсь в комок и зажмуриваюсь так сильно, что за веками вспыхивает боль.
— Оставайся здесь, — шепчет брат.
Тёплая рука исчезает с моего рта, а следом удаляются быстрые шаги.
Мне до ужаса страшно остаться одной. Я отрываю лицо от ладоней и ищу его взглядом.
Спальню заливает тусклый, дрожащий свет свечей. Я сижу на полу, забившись как можно глубже в угол между кроватью и комодом.
Успеваю увидеть спину брата и его песочно-светлые волосы, когда он выскальзывает из моей комнаты в коридор.
Я смотрю, как за ним закрывается дверь.
Та самая, за которой я в последний раз видела маму, когда наш дом горел.
— Подожди, — шепчу я. — Пожалуйста, не оставляй меня!
Я ползу вперёд через комнату к двери. Приоткрываю её на несколько сантиметров и выглядываю в коридор — туда, к маминой комнате напротив.
Мама сидит на полу, прислонившись к кровати. Руки скрещены на груди, пальцы впиваются в плечи, а затем ногти сдирают кожу вниз по голым рукам, оставляя ярко-красные полосы.
Глаза широко распахнуты — в них та самая дикая, растрёпанная безуминка, которую со временем я научилась узнавать.
Но сейчас, глядя глазами ребёнка, я не понимаю, что это.
Я вижу маму.
Но не узнаю её.
От этого меня охватывает такой тяжёлый ужас, что лёгкие едва способны набрать воздух. Ледяной страх стекает по спине, словно талая вода.
Брат приседает в нескольких шагах от неё и катит что-то в её сторону. Предмет звякает, подпрыгивая по полу.
Мама хватает его, лихорадочно возится с ним, затем прижимает к губам и глотает.
Брат осторожно подаётся к ней.
— Мама…? Ты… ты… с тобой всё хорошо?
Она резко вскидывает на него взгляд. Лицо искажается, глаза кажутся почти выпученными.
— Я говорила тебе… Я говорила!
Брат падает назад с пяток, успевает опереться ладонями о пол и отползает.
И тогда я вижу лужи крови вокруг мамы.
О боги.
Теперь, когда я понимаю, что это, — кровь повсюду.
Багряные пятна покрывают её бледное горло и светлые волосы, расползаются по ночной рубашке тревожными всплесками цвета.
Красные полосы на руках — вовсе не царапины.
Это кровь.
Её тело дёргается и неестественно выворачивается, пока она подтягивается ближе к брату. Голова подрагивает, глаза закатываются.
Он выставляет руку, и в голосе звенит паника:
— Мы достанем ещё, хорошо? Нам просто нужно—
Уиллард, хочу прошептать я, но имя не срывается с губ.
Ей нужно лекарство.
Срочно.
По краям зрения начинает растекаться чернота, грозя поглотить и утопить воспоминание.
Все звуки меркнут, превращаясь в болезненную тишину.
Нет, стой!
Нет!
Я впиваюсь пальцами в пол, отчаянно пытаясь не покидать их, и ногти трескаются от усилия.
Но деревянные доски под ладонями идут волнами, словно жидкость, и сколько бы я ни пыталась судорожно вцепиться в них, они растекаются коричневым морем.
А потом…
зелёным.
Словно кто-то щёлкает пальцами, вокруг разом взрываются звуки.
Щебечут птицы.
Неподалёку журчит река.
Зелень под моими ладонями превращается в яркие травинки, пробивающиеся между пальцами. Тёплый воздух наполнен свежей влагой, и я оглядываюсь.
Капли росы блестят на сосновых иголках, траве, камнях.
Бурная река, рассекающая Северный лес, почти белая от талого снега с хребта Драконья Спина. Вода вышла далеко за мелкие берега, где мы с братом играли прошлым летом, затопила большую часть земли и подобралась опасно близко к корням сосен.
Я поднимаюсь на ноги, и правую коленную чашечку пронзает боль.
— Ай! — хнычу я всё тем же детским голосом и хватаю куклу, лежащую рядом на земле.
— Я же сказал, не бегай! Ночью был дождь, теперь всё скользкое.
Я оглядываюсь через плечо на брата.
Он склонился у могилы отца и раскладывает у основания креста полевые цветы, которые мы собрали на холмах возле дома.
Я всё ещё не вижу его лица.
— Перестану, только если поймаешь! — От детского восторга голос взлетает до писка. Я проношусь мимо него, сжимая куклу в одной руке.
— Нет! Стой! — краем глаза я вижу, как брат вскакивает на ноги.
Ветер хлещет волосы за спиной, рядом ревёт река, а я мчусь вниз по течению. Позади грохочут его тяжёлые шаги, всё ближе и ближе. Клянусь, я почти чувствую, как его пальцы тянутся к моему воротнику. Ноги едва касаются земли. Впереди стремительно приближается изгиб реки, и я резко забираю вправо, продолжая бежать вдоль берега, но на скользкой траве ноги теряют сцепление, и я спотыкаюсь на крутом повороте.
— Кэт— его голос обрывает громкий удар и всплеск.
Я оборачиваюсь.
Брат скользит по земле, а река жадно тянет его за ноги, дюйм за дюймом затаскивая в свою бездну, пока он отчаянно цепляется за берег.
Держись.
— Эйден! — кричу я так громко, что горло обжигает болью.
Я бросаюсь вперёд, падаю на колени и тянусь к его руке.
Держись.
Но прежде чем я успеваю сомкнуть вокруг неё пальцы, течение рвёт его ноги в сторону и утаскивает глубже. Он судорожно пытается удержаться, впивается пальцами в блестящую от росы землю, но всё бесполезно. Река поглощает его уже по грудь, и ледяная вода вырывает из него сдавленный вдох.
Держись.
Я хватаю его за запястье. Моя ладонь слишком маленькая, чтобы обхватить его целиком.
Стоит мне прикоснуться к нему, как он резко вскидывает голову.
Его лицо.
Я знаю его слишком хорошо.
Я запомнила каждую складку, прочертившую нахмуренный лоб. Белки вокруг широко распахнутых карих глаз. Безошибочный ужас, покрывающий каждую черту, прежде чем ему на смену приходит смирение человека, который уже боится только богов.
Я знаю, что будет дальше.
Я так долго пыталась вытолкнуть это воспоминание из головы.
Это последний раз, когда я вижу его.
И всё же…
всё же я не могу отвернуться.
Не могу закрыть глаза.
Всё движется как в замедленном сне, удерживая меня в этом мгновении и заставляя смотреть на него. Река за его спиной несётся с пугающей быстротой, а грохот пульса в ушах, наоборот, замедляется.
Обычно его кожа розовеет после долгих дней, проведённых с нами на солнце, но сейчас она мертвенно-белая. Стиснув зубы, Эйден дрожащими предплечьями из последних сил пытается удержаться за берег. Его большие карие глаза впиваются в самые глубины моей души.
— Держись! — рыдаю я, хватая его второй рукой за другое запястье.
Я тяну изо всех сил, какие только есть у пятилетнего ребёнка.
Но пятки скользят по траве.
Я падаю назад.
Мои руки срываются с него.
Я тут же бросаюсь вперёд, снова цепляюсь за его запястья.
— Нет, Кэт! Отпусти! Иначе тебя тоже унесёт! — кричит он.
Но я не могу.
Не могу его отпустить.
Внутри вспыхивает яростная решимость, и я ещё сильнее сжимаю его запястья. Пальцы болят от напряжения.
Руки дрожат.
— От… — выдыхает он с усилием и, приподнявшись на одном предплечье, начинает отрывать мои пальцы от своей руки.
Этого движения хватает, чтобы река рывком утащила его ещё дальше от меня.
Наши взгляды встречаются.
В.
Последний.
Раз.
— Пусти, — выдыхает он.
Моя хватка слабеет.
И река затягивает его в себя.
— Нет! — кричу я и бросаюсь вперёд, но до кончиков его пальцев не хватает всего дюйма.
Он исчезает под ревущими белыми волнами.
Течение уносит его в никуда.
— Эйден! — кричу я, мчась вниз по берегу и всматриваясь в поверхность воды. — Эйден!
Я замечаю что-то тёмное, зацепившееся за поваленное дерево, чьи искривлённые ветви тянутся в реку, словно злые когти.
Я бегу изо всех сил, насколько позволяют маленькие ноги, но снова и снова скольжу по мокрой траве, и каждый шаг замедляет меня.
Чем ближе я подбираюсь, тем сильнее разгорается надежда.
Плащ Эйдена зацепился за ветку.
Это он.
Должен быть он.
Не обращая внимания на ревущую воду, раскачивающую дерево из стороны в сторону, я ползу по стволу ближе. Хватаю пригоршню ткани, зацепившейся за ветку, а вторую руку погружаю в реку.
Ледяная вода впивается в кожу.
Под поверхностью я нащупываю ещё ткань, сжимаю её в кулаке и тяну вверх изо всех сил.
Она высвобождается.
Легко.
Я смотрю на ледяной, насквозь промокший ком ткани у себя в руках.
Но Эйдена нет.
Сердце рассыпается на частицы мельче пыли, а в голове эхом звучит мой собственный голос — детский и нынешний одновременно.
Держись.