Зандер

Едва я выхожу из лифта в офис моего агента, расположенный в небоскребе, свет, льющийся из окон от пола до потолка, бьет меня по глазам, словно пощечина. Я заслоняюсь от сверкающего горизонта Лос-Анджелеса, шипя от резкой боли в сетчатке.

До моих ушей доносится недовольное цоканье, а следом — глубокий голос:

— Твои исправительные работы, может, и закончились, но это не отменяет требования оставаться трезвым. Хочешь, чтобы тебя снова отправили в рехаб?

Я щурюсь, пока не нахожу своего агента, Гэбриела Кинга. Он развалился на кремовом кожаном диване и наблюдает за мной поверх ободка стаканчика с кофе.

— У меня нет похмелья, — несправедливость его предположения обжигает грудь, смешиваясь с виной, стыдом и — хуже всего — скорбью. Все эти чувства я поспешно подавляю. — Твой офис находится словно на самом солнце. Ты что, про жалюзи не слышал?

— Мне нужен витамин D, — отзывается Гейб, подставляя смуглую руку солнечному лучу. Рукава засучены до локтей, накрахмаленный воротник расстегнут — вид у него более потрепанный, чем обычно. То, что он вызвал меня к себе, не сулит ничего хорошего: обычно мы решаем вопросы по телефону, особенно в последнее время, когда я из кожи вон лезу, чтобы не попадаться папарацци.

Гейб кивает на идентичный кожаный диван напротив:

— Присаживайся, Зандер.

Я направляюсь к указанному месту, пытаясь игнорировать тревожный узел в животе. Гейб не просто мой агент, он мой друг. Почти отец. Он продвигал меня с того самого дня, когда я на спор пришел на кастинг фильма по мотивам популярной детской книжки и, не имея ни опыта, ни образования, неожиданно для всех получил главную роль. Франшиза «Потерянные наследники» взлетела, превратившись в четыре блокбастера и принеся мне мгновенную славу. Настоящая голливудская сказка, как пишут репортеры, вспоминая мой путь к звездам. И Гейб был рядом на каждом этапе: контракты, сценарии, рекламные сделки, интервью, фанаты, соцсети… Я понятия не имел, что делаю, пока он не вмешался и не взял всё под контроль. Мне едва исполнилось двенадцать, когда я подписал с ним контракт. Сейчас мне восемнадцать, и я всё так же не понимаю, что творю. Но выяснилось одно: я всё-таки умею играть. Более того, мне это нравится. Когда я погружаюсь в сознание персонажа — с того момента, как режиссер командует «Мотор!» и до команды «Снято!» — я чувствую себя живым. Я чувствую себя свободным. Я один из тех немногих счастливчиков, кто нашел свое призвание, и я не представляю своей жизни без кино.

Может, поэтому я так нервничаю, садясь напротив Гейба. В его облике появилось нечто новое: обреченность в чертах лица, глубокая печаль в глазах.

Печаль — по мне.

— Перейду сразу к делу, — говорит Гейб, не привыкший тратить время впустую. — Студия грозится найти другого актера на роль Титана Вульфа.

Всего одной фразы достаточно, чтобы что-то драгоценное внутри меня съежилось и умерло.

— После всей той истории с Саммер тебя уже заклеймили «трудным» актером, — продолжает Гейб. Я открываю рот, чтобы возразить, но он останавливает меня взглядом. — Правда никого не волнует, Зан. Это Голливуд. — Несмотря на твердость слов, в его голосе слышится сочувствие. — Господь свидетель, у тебя есть талант, харизма и вообще… всё. Но ты умудрился нажить врага в лице одного из самых влиятельных режиссеров в бизнесе. Твоя репутация — это грязь. И сейчас мы в режиме минимизации ущерба. — Его темные глаза впиваются в мои. — Ты и сам знаешь, скольких долгов мне стоило просто выбить тебе пробы в «Войну Титана». Они увидели твой потенциал и утвердили на главную роль, но можно ли винить их за осторожность? Особенно после обвинения в вождении в нетрезвом виде в придачу ко всему остальному? Они имеют полное право ссылаться на нарушение условий контракта. Честно говоря, я удивлен, что они пока только угрожают заменой.

Я сжимаю челюсти и смотрю в окно, но затем смысл последних слов доходит до меня.

— Они не… — голос охрип, поэтому я откашливаюсь и пробую снова. — Только угрожают? Значит, контракт еще не расторгнут?

Гейб делает долгий глоток кофе:

— Пока нет.

Из меня вырывается шумный вздох, но облегчение длится недолго.

— Но дела плохи, парень.

Его мягкий тон бьет по мне сильнее всего — я осознаю всю серьезность ситуации. Именно поэтому, и еще потому, что карьера — это всё, что у меня есть, я расправляю плечи и спрашиваю:

— Как мне это исправить?

Что бы он ни сказал, я это сделаю. Актерство — это я сам; потерять его — всё равно что потерять душу.

Гейб снова отпивает кофе и заявляет:

— Нам нужно очистить твой имидж.

Я хмурюсь: это и так очевидно.

Но он добавляет:

— И у нас есть всего две недели.

Сердце пропускает удар.

— Две недели?

Гейб кивает и, отставив кофе, берет со столика планшет.

— Вэл пыталась воззвать к продюсерам, пока тебя не было…

В его устах это звучит как отпуск, а не принудительное лечение в рехабе и общественные работы — хотя и то, и другое было лишь легким испугом по сравнению с тем, что могло бы быть.

— …но они рвутся начать съемки. Если им придется проводить рекаст, это нужно было сделать еще вчера. Фортнит — это максимум, что она смогла выторговать. Но она предупредила: тебе придется сотворить почти чудо, чтобы убедить их оставить тебя в проекте.

Я наклоняюсь вперед и закрываю лицо руками. Валентина Мартинес — режиссер «Войны Титана» — одна из моих главных сторонниц. Именно благодаря ей я получил роль в фильме, который пресса уже называет «картиной десятилетия», хотя он еще на стадии пре-продакшена. Вэл плевать на сплетни, ей важна лишь творческая концепция. Говорят, она один раз взглянула на мои пробы и потребовала, чтобы меня вернули для проверки «химии» с исполнительницей главной женской роли. Тогда я не знал, что был единственным актером, которого Вэл лично позвала на повторный кастинг. Она видела во мне Титана Вульфа с самого начала. Если я потеряю роль, она будет раздавлена почти так же сильно, как я.

Но только «почти».

— У них есть предложения… как именно я должен «доказать» себя? — спрашиваю я, спотыкаясь на словах. Как показать, что я не тот человек, которым меня считает весь мир?

— Ничего конкретного, — отвечает Гейб, листая что-то в планшете. — Но мы с Вэл долго говорили об этом и… — Он стучит по экрану и снова смотрит на меня. — У нее есть идея.

По его жесту я перевожу взгляд на стену, где висит телевизор. Заставка с набегающими на берег волнами сменяется видеозаписью: подросток сидит на синем диване и смеется над словами интервьюера. Звук выключен, но я помню тот день как вчерашний.

Мальчик на экране — это я, четыре года назад. Пресс-тур в поддержку вторых «Потерянных наследников». Мне только исполнилось четырнадцать, и после успеха первой части меня звали на все главные ток-шоу мира.

Я не могу оторвать глаз от экрана. Поверить не могу, каким невинным я тогда казался. Каким… правильным. Странно смотреть на самого себя; приходится воспринимать того паренька как кого-то другого. Как ребенка, который влюбляет в себя аудиторию одним движением своих необычных серебристых волос и вовремя присланным в камеру подмигиванием ярко-голубых глаз. Мне хочется хмыкнуть, глядя на его попытки очаровать зрителей, но я сдерживаюсь. Частично из-за того, что чувствую на себе пристальный взгляд Гейба, частично из-за того, что слишком занят, подавляя рой нахлынувших чувств. Глупо завидовать самому себе, но именно это я сейчас и чувствую.

— Нам нужно вернуть тебя к этому состоянию, — тихо говорит Гейб. — Или к его более взрослой, зрелой версии. — Он ставит видео на паузу. Мое четырнадцатилетнее «я» улыбается так ярко, что способно растопить сердца по всему земному шару. — Нам нужно заново поймать твою человеческую сторону. Невинность, искренность, ту врожденную доброту, за которую люди тебя полюбили. Вот что мы должны показать. Мы хотим, чтобы они снова увидели тебя, а не «Зандера Руна: плохого парня Голливуда».

От этого прозвища у меня внутри всё вскипает.

— Я не…

— Я знаю, Зан, — обрывает Гейб, теряя терпение. — Но убеждать нужно не меня.

Я раздраженно выдыхаю, напоминая себе, что он пытается помочь.

— Ты сказал, у Вэл есть идея? — Я машу рукой в сторону экрана. — При чем тут это видео?

Гейб ерзает в кресле — это нервное движение заставляет меня напрячься, — а затем перематывает запись. Он снова нажимает на паузу, когда интервьюер показывает фотографию, где я еще младше. Мне семь лет, я стою по щиколотку в бурлящем ручье с удочкой в руках. Камера стояла на таймере, так что в кадр попали и мама, и папа — они обнимают меня, и мы все трое сияем от счастья.

Я стараюсь сохранить бесстрастное выражение лица, понимая, что Гейб внимательно следит за моей реакцией. Я помню, почему интервьюер показал это фото, и помню каждое слово нашего разговора, последовавшего за этим. Я лишь не понимаю, к чему Гейб вспомнил об этом сейчас.

— Я солгал, — признается он. — Технически, это моя идея, а не Вэл. Но я попросил её о помощи, так как у нас поджимают сроки, а у неё есть связи, чтобы всё организовать быстро. Она уже работала с его производственной командой, так что сможет миновать бюрократию и запустить процесс до того, как истекут твои две недели.

Гейб замолкает, словно ожидая вопроса, но я могу лишь повторить:

— С его командой? — Мое недоумение растет. — Чьей командой? Для чего?

Гейбу требуется время, чтобы ответить. Он допивает остатки кофе.

— Эта идея… она тебе не понравится.

Колебание в его голосе заставляет меня внутренне сгруппироваться. Он вздыхает, долго и громко, и продолжает:

— Ты слишком талантлив как актер, поэтому и студия, и публика неизбежно зададутся вопросом: не притворяешься ли ты снова, чтобы вернуть их расположение? А значит, нам нужен кто-то со стороны, кто вытащит на свет того «тебя», которого они хотят видеть. Кто-то, кто напомнит им, что ты всё тот же мальчик, заставивший мир пасть на колени. Кто-то, кто докажет, что твое недавнее скандальное поведение — лишь досадная оплошность. Кто-то, кто подтвердит, что ты по-прежнему достоин их инвестиций и обожания.

Каждая мышца в моем теле напряжена.

— Когда ты говоришь «кто-то», что это значит? — Я вспоминаю упоминание съемочной группы. — Кого еще вы втянули в этот план по спасению моей репутации?

В ответ Гейб медленно улыбается, и внутри меня звенит тревожный колокольчик.

— В этом-то и гениальность задумки. — Он снова начинает стучать по планшету. — Никто не скажет, что мы всё подстроили, потому что никто не будет «втянут», если сам того не захочет. Если ты возьмешь себя в руки и продемонстрируешь идеальные манеры в течение нескольких дней, ты будешь чист как раз к дедлайну.

Я запутался окончательно, но под взглядом Гейба проглатываю вопросы и жду объяснений. На этот раз он не выводит изображение на большой экран, оставляя там фото с нашей единственной семейной поездки в лес. Мне бы стоило догадаться, что это было предупреждение — способ Гейба смягчить удар перед тем, как раскрыть карты. Но я никак не мог ожидать, что именно это станет его вдохновением для спасения моей карьеры.

Осознание сбивает меня с ног, словно товарный поезд, когда он разворачивает планшет ко мне.

Я пробегаю глазами проект анонса для СМИ. Единственное, что я могу — это тихо выругаться, понимая, что Гейб прав в двух вещах:

Его идея — блестящая. И я её абсолютно ненавижу.